Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Бессмысленность беспощадных бунтов

В русской жизни всегда была велика роль случая – «чёрного лебедя» как символа непредсказуемости

Новая глава посвящена разбору бессмысленных и беспощадных русских бунтов, которые молва также связывает с Расколом. Действительно, количество выступлений против «попрания веры» было огромным. Но, как это часто бывает, большинство восстаний причисляется к Расколу лишь формально, а на деле имеет совсем другие причины. В этой части нашего повествования мы поговорим о трёх бунтах – Соляном (1648–1649), Медном (1662) и Хованском (1682), – имевших к расколу в лучшем случае косвенное отношение. Ещё два восстания – Разинщину и Пугачёвщину – вынесем за скобки, полагая, что количество литературы о тех событиях велико и без нашего скромного участия.

СОЛЯНОЙ БУНТ

Строго говоря, Соляной бунт не имеет отношения к Расколу просто потому, что произошёл в 1648–1649 годах, то есть за несколько лет до Раскола. Тем не менее упомянуть его нужно хотя бы для того, чтобы показать всю наследственную дурость власти. Казна на Руси практически всегда испытывала затруднения, не стало исключением и правление царя Алексея Михайловича. Чтобы поправить государевы финансы, в 1646 году правительство бывшего царского воспитателя, а в тот момент «премьер-министра» Бориса Морозова не только по русской привычке увеличило подати, но и ввело повышенные пошлины на соль, главнейший консервант того времени, позволявший сохранять потребительские свойства пищевых продуктов длительное время.

Само собой, продовольствие быстро поднялось в цене, народ начал отказываться от соли, а у производителей и купцов резко упала выручка со всеми вытекающими для их кошельков и казны последствиями. В 1647 году соляной побор был отменён, однако прочие подати остались. Чтобы возместить «выпадающие доходы», власти, естественно, решили сократить расходы, конкретно – жалованье государевым людям. Всё это, помноженное на неприкрытые коррупцию и кумовство, в 1648–1649 годы привело к массовым выступлениям дворовых людей, посадского населения, ремесленников и стрельцов. Но не против царя (сакральность помазанника Божия для русского человека всегда, в том числе и сегодня, неоспорима), а против Морозова и его окружения.

Вот как иностранные посланники описывали происходившее в Москве в те дни: «Морозов, для предотвращения бедствия, велел созвать всех стрельцов, числом до 6000, и приказал им выгнать с Кремлёвской площади мятежную толпу и подавить волнение. Но стрельцы воспротивились такому приказанию… [После жалобы царю и его превратно истолкованного совета поговорить с Морозовым лично] толпа вместе со стрельцами, по недоразумению полагавшими, что им самим нужно разобраться с Морозовым, бросилась к дому Морозова и принялась его штурмовать. Навстречу им вышел управитель Морозова, по имени Мосей, и хотел их успокоить, но они тотчас сбили его с ног и умертвили ударами дубины… Когда этот Мосей, управитель Морозова, был умерщвлён таким плачевным образом, весь народ, также и стрельцы, принялись грабить и разрушать дом Морозова так, что даже ни одного гвоздя не осталось в стене; они взламывали сундуки и лари и бросали в окошко, при этом драгоценные одеяния, которые в них находились, разрывались на клочки, деньги и другая домашняя утварь выбрасывалась на улицу, чтобы показать, что не так влечёт их добыча, как мщение врагу».

В ходе Соляного бунта были убиты многие представители высшей власти: толпа забила до смерти «автора» соляного побора дьяка Назария Чистого и буквально растерзала в Кремле двух начальников приказов – Леонтия Плещеева и Петра Траханиотова. Самого же Морозова под усиленной охраной спешно вывезли в северный Кирилло-Белозерский монастырь. Впрочем, ссылка продлилась недолго, и вскоре тот вернулся в Москву, правда, ключевых должностей, дабы не дразнить гусей, уже не занимал.

К слову, Соляной бунт был подавлен не только силой, но и хитростью. Чтобы расколоть ряды протестующих и возродить в стрельцах расположение к власти, военным выдали двойное денежное и хлебное жалованье, а царь и бояре принялись наперебой зазывать служивых на примирительные обеды, на которых жаловали награды, сукно, пивные и винные бочки. Тем не менее бунт не на шутку испугал молодого Алексея Михайловича, побудив того лично заняться государственными вопросами, в частности приступить к разработке Соборного уложения, принятого в 1649 году.

Несмотря на подавление бунта в столице, всполохи народного негодования продолжились на местах: в 1648 году мятежи были отмечены в Козлове и Сольвычегодске, в 1649 году в последний момент был предупреждён московский мятеж закладчиков, в 1650 году произошли выступления во Пскове и Новгороде, наконец, в 1662-м в Москве разгорелся Медный бунт, о котором мы сейчас и поговорим.

МЕДНЫЙ БУНТ

Начавшаяся в 1654 году длительная война с Речью Посполитой вновь потребовала от казны больших расходов. Осторожное (ещё свежи были воспоминания о Соляном бунте) повышение налогов результата не дало, и тогда группа очередных «реформаторов» во главе с Афанасием Ординым-Нащокиным предложила царю провести «медную» эмиссию – наладить чеканку медных денег по номиналу серебряных. Увеличить производство собственной серебряной монеты Русь тогда не могла, так как своих серебряных рудников у страны ещё не было, а первые бумажные ассигнации появились в России лишь в 1769 году при Екатерине II. (Не правда ли, похоже на некоторые современные предложения завалить страну необеспеченными деньгами и тем самым решить все экономические вопросы? Похоже. А теперь – что из этого вышло.)

Медные деньги начали чеканиться сразу в Москве, Новгороде и Пскове. Жалованье выплачивалось медью, но вот подати и сборы собирались серебром. Бесконтрольный выпуск медных денег предсказуемо привёл к их обесценению и, несмотря на запретительный царский указ (снова что-то знакомо-запретительное, не так ли?), к повышению розничных цен, прежде всего на хлеб.

Бунт вспыхнул летом 1662 года. Но «спусковым крючком» стал вовсе не рост цен или безответственная правительственная политика, а обвинения царского тестя Ильи Милославского, а также нескольких членов Боярской думы в том, что они вступили в коллаборационистский сговор с враждебной в тот момент Польшей, одним из следствий которого и стало повышение цен на всё и вся. Разъярённая толпа числом до пяти тысяч человек по обычаю разгромила дома главных «шпионов» и двинулась на этот раз не в Кремль, как при Соляном бунте, а в Коломенское, где в загородном дворце проводил свой «отпуск» царь.

Алексей Михайлович, набравшийся популистско-демагогического опыта общения с народом ещё во время Соляного бунта, естественно, пообещал уменьшить налоги и покарать нерадивых. Удовлетворённые челобитчики двинулись обратно, но встретили «вторую волну» протестующих, возмущённых тем, что в Москве служивые люди начали уничтожать расклеенные по всему городу листовки («воровские листы»), в которых рассказывалось о роли высокопоставленных «преступников» в народном обнищании. Разминулись бы тогда две нестройные колонны – и никакого Медного бунта не случилось бы. Но в русской жизни (да и не только в русской) всегда была велика роль случая, «чёрного лебедя» как символа непредсказуемости.

Сдвоенная толпа развернулась обратно к Коломенскому. Но там их уже ждали стрелецкие полки и царские наёмники. В результате неравной схватки до тысячи человек были убиты и утоплены в Москве-реке, а ещё до трёх тысяч арестованы. Бунтовщиков пытали, отсекали руки и ноги, клеймили лица, ссылали в самые дальние уголки Руси: в Сибирь, Казань, Астрахань, на Соловки. Многим «повезло» ещё меньше: их с завязанными руками и ногами сажали в большие лодки-баржи и пускали ко дну на Москве-реке. К тому же всех грамотных москвичей обязали сдать образцы почерков для выявления изготовителей листовок. Впрочем, «писателей» так и не нашли.

В итоге, помимо традиционного монаршего головотяпства, подметим ещё одну «наследственную» черту русского государственного управления – слепоглухоту власти, хронически не умеющей распознать ухудшение социального самочувствия при наличии соответствующих «глаз» и «ушей». В начале 1660-х годов, как и в другие исторические периоды, царь и элиты до последнего надеялись, что грозовые тучи разойдутся сами собой, а может, просто не знали, что предпринять.

Медные деньги? Ах да – их выпуск был прекращён в 1663 году.

ХОВАНЩИНА

В преддверии рассказа о Хованщине необходимо сделать несколько важных вводных замечаний. Правление сына царя Алексея Михайловича, Фёдора Алексеевича, было недолгим: через шесть с небольшим лет, 27 апреля 1682 года, в возрасте 20 лет он отошёл в мир иной, не оставив распоряжений относительно престолонаследия. Единственный ребёнок царя Фёдора – Илья Фёдорович умер в 1681 году, во младенчестве, с разницей в несколько дней с матерью, царицей Агафьей. У Фёдора остались старшая сестра Софья (дочь Алексея Михайловича от брака с Марией Милославской) и два малолетних брата: Иван (сын от первого брака с Милославской) и Пётр, тот самый Пётр I (сын от второго брака с Натальей Нарышкиной). Царевич Иван был старше Петра почти на шесть лет, но в силу болезненности управлять страной не мог. Поговаривали, что «царевич Иван был хилый, болезненный мальчик с ограниченными умственными способностями», но, вероятно, это был наговор со стороны Нарышкиных в борьбе за царский трон. Не в состоянии руководить государством был и девятилетний Пётр, крепкий и здоровый мальчик, но слишком юный для исполнения царских обязанностей. Власть фактически перешла к царевне Софье.

Смерть молодого царя породила не только безвластие, но и предсказуемое противостояние в верхах (после смерти Фёдора Алексеевича часть бояр сделала ставку на Милославских, другая – на Нарышкиных), вылившееся в Стрелецкий бунт 1682 года, также известный как Хованщина, по фамилии главы Стрелецкого приказа князя Ивана Хованского. Стрелецкий бунт стал одновременно наглядным свидетельством укоренившейся на Руси моды использовать армию как инструмент решения элитами клановых задач, так и отчасти попыткой вернуть страну к «прежней вере». Стрельцы же собственной «повестки» не имели, если не считать недовольства зарвавшимися, погрязшими в воровстве командирами и перспективами понижения стрелецкого статуса до уровня городской полиции.

27 апреля 1682 года, в день смерти Фёдора Алексеевича, Нарышкины, заручившись поддержкой патриарха, поспешили возвести на престол малолетнего Петра (высочайший документ от 27 апреля 1682 года озаглавлен как «Объявление о кончине Государя Царя и Великого Князя Фёдора Алексеевича и об избрании на Всероссийский престол благоверного Государя Царевича и Великого Князя Петра Алексеевича»). Тут же взбунтовались Милославские, указав на нарушенный порядок престолонаследия по старшинству. Милославские и подбили стрельцов на бунт, формальной причиной которого стала «утка» об удушении царевича Ивана (на Руси, как мы уже видели на примере Соляного и Медного бунтов, повод для волнений крайне редко соответствовал реальности). О старообрядцах, как видите, пока ни слова.

15 мая под предлогом отмщения за царевича стрельцы, ведомые Милославскими, захватили Кремль. Их не остановило даже то, что царевна Софья вывела на Красное крыльцо обоих братьев, целых и невредимых. Поскольку предлог оказался ложным, а первые кровавые шаги уже были сделаны (к тому времени начались расправы над Нарышкиными и некоторыми стрелецкими командирами), возник классический русский бунт, тот самый «бессмысленный и беспощадный», как позднее охарактеризовал его классик.

За три дня стрельцы «бессмысленно» убили многих не успевших укрыться членов клана Нарышкиных, а также некоторых стрелецких начальников и их родственников (стрельцы не без оснований опасались мести). Убили даже лекаря покойного Фёдора Алексеевича за то, что он якобы давал усопшему Государю отравленные снадобья. Власти в те дни в стране не было, вместо неё гуляла вольница обезумевших от вина и безнаказанности «беспощадных» мятежников.

19 мая стрельцы подали челобитную, правда, неизвестно кому (видимо, Петру, против восшествия которого на престол они под началом Милославских выступали; не Ивану же с Софьей), в которой ультимативно потребовали выплатить им долги по жалованью общей суммой в фантастические 240 тысяч рублей. Челобитная была вынужденно удовлетворена, и царевна Софья, вообще-то на тот момент ещё не обладавшая властными полномочиями, распорядилась собирать деньги по всей стране, начав с переплавки и продажи золотой и серебряной посуды из царской столовой.

23 мая стрельцы с подсказки Милославских предъявили новое требование: венчать на царство сразу обоих царевичей. Причём Иван V должен был стать старшим царём, а Пётр I – младшим. Это условие также было выполнено: 26 мая издан Акт «О совокупном восшествии на Всероссийский Престол Государей Царей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича и о вручении, за малолетством Их, управления государственными делами Сестре Их, Царевне Софье Алексеевне», а 25 июня состоялся «Церемониал о венчании на Царство Великих Государей, Царей и Великих Князей Иоанна Алексеевича и Петра Алексеевича».

Старообрядческая тема стала заметной лишь в конце июня 1682 года, когда среди стрельцов, не знавших, что им делать дальше, стало ощутимым влияние наивных старообрядческих лидеров (к тому же князь Хованский тайно придерживался старообрядческих убеждений). Престол поделили, жалованье получили, Москву на уши поставили – как бы ещё покуражиться?

В те дни чаша весов начала склоняться от мятежников к власти. Во-первых, посвящение в государи прошло не по старым, как настаивали стрельцы, а по новым церковным книгам. Во-вторых, религиозный диспут, запланированный на 23 июня, состоялся только 5 июля и не на Лобном месте, а в Грановитой палате (собственно, никакого диспута и не было, случилась перепалка с потасовкой, что, однако, было расценено стрельцами и старообрядцами как победа). В-третьих, уже в начале июля некоторые стрельцы понесли повинные властям, что «стоять за веру – не их дело», и сами переловили старообрядческих заводил. Один из них, бывший суздальский поп Никита, 11 июля был обезглавлен на Красной площади.

Дальнейшее было делом техники, и Софья Алексеевна провела операцию по возвращению власти с блеском. 19 августа в Донском монастыре должен был состояться крестный ход, в котором по обычаю принимала участие царская семья. Воспользовавшись этим, высочайшая династия под охраной верных царских стольников выехала якобы в Донской монастырь, но по пути свернула в Коломенское, откуда к 14 сентября добралась до села Воздвиженского, неподалёку от Троице-Сергиевого монастыря. Здесь же собрались члены Боярской думы и участники дворянского ополчения.

Почувствовав, что судьба отвернулась от них окончательно, Хованский с сыном отправились в Воздвиженское на переговоры о будущем государственном устройстве, но неподалёку, в Пушкино, были схвачены. 17 сентября, в день рождения Софьи, Хованских привезли в Воздвиженское, где в присутствии нескольких бояр им было предъявлено обвинение в намерении завладеть престолом и вынесен смертный приговор, тут же приведённый в исполнение. Видимо, в подарок регентше (снова традиция?).

По возвращении в столицу мать Петра Наталья Кирилловна предпочла постоянно жить вместе с сыном Петром Алексеевичем не в Кремле, где по-прежнему хозяйничали Милославские, а в подмосковном селе Преображенском. Там они наверняка не раз вспоминали ужасы Хованщины: ведь практически все трагические события происходили на глазах царевича, оказав огромное негативное воздействие на его психическое здоровье.

Кстати, когда в 1698 году возник ещё один стрелецкий бунт, инициированный опальной к тому времени Софьей Алексеевной, повзрослевший Пётр, срочно вернувшись из-за границы, принял личное участие в «великом розыске» и последующих казнях. Как отмечали иностранцы, «видели, как он за один вечер собственными руками отрубил двадцать голов, и слышали, как он хвастал своей ловкостью». Общее число казнённых стрельцов в те дни измерялось тысячами, тела в назидание зарывали вдоль дорог, а немногие оставшиеся в живых стрельцы вместе с семьями и родственниками ссылались на окраины страны.

Памятуя о налёте на Хованщину старообрядчества и, естественно, в продолжение дела своего отца, Софья Алексеевна быстро издала указ, впоследствии названный законом «Двенадцати статей царевны Софьи». Вот их краткое осовремененное изложение от историка Фёдора Мельникова: «Кто распространяет старую веру, тех приказано пытать и сжечь в срубе, а пепел развеять; кто тайно будет содержать древнюю веру, тех нещадно бить кнутом и ссылать в отдалённые места. Приказано бить кнутом и батогами даже тех из верующих людей, которые окажут хотя бы какую-нибудь милость гонимым христианам: дадут им или поесть, или хоть только воды испить… Всякое имущество староверов: дворы, поместья, вотчины, лавки и всякие промыслы и заводы – приказано отбирать и отписывать на «великих государей».

Всё, круг замкнулся. Преследование собственного народа, развязанное царскими и церковными властями, действовавшими в рамках «правового поля» (Соборного уложения 1649 года), не оставляло народу выхода – только самоистребление или бегство. Повсюду говорили о «сжигавшихся сотнями и тысячами невинных жертвах». К примеру, синодальный историк Пётр Смирнов констатировал со ссылкой на документы той эпохи, что только «в 1687 году в местечке Берёзове Олонецкого края сгорело более тысячи человек во главе с неким Пименом. В том же году в Палеостровском монастыре, что на острове, в самой северной части озера Онежского, инок Игнатий сжёгся с 2700 раскольников. В Сибири пример самосожжения, с 1700 жертвами, показал ещё в 1679 году поп Дометиан». А сколько безвестных гарей случилось в других уголках бескрайней Руси?

МЕНТАЛИТЕТ?

…Задолго до ратных подвигов в Русско-японскую, а особенно в Великую Отечественную войну многим исследователям Раскола было ясно, что они открывают прежде малоизведанные черты русского менталитета. Ещё в 1871 году Николай Костомаров, рассуждая о гарях, приходил к следующему выводу: «Раскольничьи самосожжения были в своё время такими же геройскими подвигами, какими бы теперь считали решимость защитников отечества лучше погибнуть в крепости, взорвав её на воздух, чем сдаться неприятелю».

Костомаров как в воду глядел. Вот, к примеру, что сообщал с фронта в начале Великой Отечественной войны начальник Генерального штаба Сухопутных войск вермахта (1938–1942) Франц Гальдер: «На отдельных участках экипажи танков противника покидают свои машины, но в большинстве случаев запираются в танках и предпочитают сжечь себя вместе с машинами». Что касается «погибнуть в крепости», то в историю Великой Отечественной навсегда вошла героическая оборона Брестской крепости: к тому времени враг был уже под Смоленском, а защитники крепости по-прежнему стояли насмерть. «Я умираю, но не сдаюсь! Прощай, Родина!» – надпись, сделанная неизвестным солдатом на стене крепости 20 июля 1941 года.

Первая из серии публикаций о русском Расколе и его ментальных последствиях

Раскол Русской православной церкви, возникший в ходе никонианских преобразований середины XVII века и переросший в многовековое мировоззренческое противостояние русской нации, ныне за давностью не актуализируется. В былые времена Раскол (именно так, с заглавной буквы ввиду огромной значимости этого общественного явления) замалчивался по причине опасения нанести имиджевый ущерб институту синодальной церкви, а также вследствие нежелания признавать колоссальный провал системы государственного управления, декларируемая преемственность которой в пояснении не нуждается.

Не станем и мы скрупулёзно ворошить прошлое, задача перед нами иная – проследить изменения в русском менталитете, произошедшие в ходе многовекового идеологического конфликта. Скажем лишь, что любое вероучение состоит из догматов (духовных истин) и заповедей (требований), разобраться в которых мы можем, погрузившись в религиозное просвещение, дающее представление о религиозных обрядах (внешней форме) и догматах (интеллектуальном, внутреннем содержании).

Истинность обрядов и догматов предстаёт перед нами в готовых, устоявшихся максимах, скрепляя вероисповедальный базис. Внешняя, обрядовая часть веры принципиально важна, поскольку долговременная незыблемость, неизменность религиозных церемоний служит парадным обоснованием духовной истинности. Религиозные тексты, структурирующие содержательную часть веры, напротив, интересуют нас существенно меньше. Это, так сказать, вводно-теоретическая часть. Теперь вводно-практическая.

В 988 году, когда Русь крестилась, народу, поклонявшемуся языческим богам, олицетворявшим внешние проявления божественной природы, были предложены христианские и снова – преимущественно внешние символы мировоззренческих и социокультурных начал европейской цивилизации. В XVI–XVII веках насущность церковной реформации, исходя из особенностей взаимодействия государства и церкви тех времён, проявлялась, во-первых, в назревшем укреплении царского абсолютизма через уменьшение влияния церкви. Во-вторых, в упадке русского просвещения, за которое также «отвечала» церковь. В-третьих, требовало большей системности подтверждение «исключительности» русского народа, обрамлённой эсхатологически, через призму представлений о конце света, искуплении и загробной жизни. Последнее стало особенно актуальным после падения в 1453 году Константинополя, османского порабощения Греции и других православных государств. Менталитет московитян наполнялся собственной исключительностью, обособленностью как от прочего православного мира, так и от носителей иных религиозных воззрений («два Рима падоша, а третий стоит, а четвёртому не быть»). По сути, речь шла не столько о защите государственности, – объективно говоря, в тот период она ещё полностью не сформировалась, – сколько о защите всего христианского начала, к тому же принадлежность к вере часто служила единственным отличием «своих» от «чужих».

Формальным поводом для церковной реформации стала необходимость скорейшего исправления богослужебных книг. На Руси в XVI–XVII веках собственных печатных изданий практически не было и церковные книги тиражировались в основном переписыванием вручную, что неизбежно приводило к ошибкам и недописям. Рукописная порча церковной литературы в силу малограмотности и «ремесленничества» немногих знавших письмо была поставлена на поток, поскольку «промысловики» были материально заинтересованы сдать как можно больше «продукции».

Помимо этого, за то время, пока русская церковь существовала изолированно от остального православного мира, написание слов и словосочетаний в текстах, естественно, менялось. Книги можно было унифицировать, к примеру, сличением русских православных сборников с греческими. Но вряд ли греческие книги к тому времени были эталонными, особенно если вспомнить, что Константинополь пал ещё в 1453 году, греки уже несколько веков жили под османским владычеством, а православные книги, как правило, печатались в католических типографиях. Нужны были свои справщики.


Фальстарт на новый лад

К началу 1650-х годов, на фоне укрепления русской государственности и царского абсолютизма, вопрос о наведении нормативного порядка в русском православии стал безотлагательным. Элиты разделились: одни выступали за реформирование на основе отеческих преданий и постановлений Стоглавого собора 1551 года, другие, включая царя Алексея Михайловича, настаивали на преобразованиях по новым греческим нормам, отождествляя их с древнецерковным идеалом.

Вопреки здравому смыслу, предопределявшему аккуратный, последовательный характер изменений, как это случилось несколькими десятилетиями ранее в украинской церкви при митрополите Петре Могиле (1597–1647), русская церковная реконструкция началась с фальстарта (англ. falsestart – «неправильное начало»). Новоявленный (с 1652 года) патриарх Никон рубанул с плеча: в конце февраля 1653 года владыка разослал по храмам выпущенную без предварительного соборного обсуждения «память» (указ), по которой всем православным предписывалось начать не ожидаемую сверку книг, а… исполнять прежние обряды на новый лад.

В дальнейшем именно 1653 год мы будем считать датой начала Раскола, пусть у историков имеются другие не менее обоснованные мнения. Вот как выглядели три ключевых изменения церковных обрядов:

1. Замена при крестном знамении двоеперстия троеперстием.

Пожалуй, самое значимое нововведение, не имеющее никакого отношения к книгоисправлению. В двоеперстном знамении два протянутых перста означают две природы Христа (божественную и человеческую), а пятый, четвёртый и первый, сложенные в щепоть у ладони, означают Троицу. Введя троеперстие, только Троицу, Никон пренебрегал другим догматом, забывая о Христе. К слову, во времена раннего христианства крестились одним пальцем или всеми пятью, с конца IX века в Византии употреблялось двуперстие, в последней четверти XII века у греков вошло в обиход троеперстие.

2. Смена церковных крестов.

Ещё одно крайне «актуальное» для книжной справы нововведение. Трисоставный шести- или восьмиконечный крест на церквях заменялся двусоставным четырёхконечным «латинским крыжом». Крест по старым догматам символизирует троичность, к тому же, по священному преданию, голгофский крест был из трёх дерев – кипариса, певга (иглистого смолистого дерева, похожего на сосну) и кедра. Четырёхконечный крест на Руси был также почитаем, но как заместительное обозначение истинного креста. Восьмиконечные кресты начали возвращаться на новообрядческие церкви лишь с конца XIX века.

3. Нарушение порядка движения при церковных службах и таинствах.

Вот уж исправление так исправление! Во время крестных ходов, таинств крещения или венчания предписывалось ходить против солнца, тогда как по церковному преданию полагалось двигаться по солнцу (посолонь). Кстати, движение против солнца практиковалось в ряде распространённых в те времена магических культов: выходит, «реформаторы» поддержали языческие пережитки, против которых же и боролись.


«Пытали и жгли огнём накрепко»

И конечно, грянуло массовое исправление церковных книг. Собственно, книги правились и при предшественниках Никона, но сплошной характер это явление приобрело именно с никонианской реформацией. Были ли устранены их недостатки? Естественно, нет: одни расхождения закреплялись, другие редактировались по ранее неверно исправленным рукописям, третьи возникали вследствие невнимательности справщиков. Часто одни и те же тома, переписанные в разное время, отличались друг от друга. Тогда же началось постепенное вытеснение классической русской иконы «религиозными картинками», «итальянщиной».

Неудивительно, что народ никонианскую ересь не воспринял (не станем забывать о внешней, обрядовой стороне веры, привлекавшей мирян). Это было неслыханно: в стране, где вроде бы и священность самодержца налицо, и единение перед потенциальным внешним врагом присутствует, и церковь на главенствующем месте, – а тёмный люд восстаёт. Как писал позднее историк Александр Пругавин, «при самом появлении Раскола власть захотела покончить с ним крутыми, суровыми мерами. И вот кровь полилась рекой. Все первые вожаки и предводители Раскола умерли на плахе, сгорели в срубах, исчахли в заточениях. Беспощадные пытки, бесчисленные, мучительные казни следуют длинным, беспрерывным рядом. Раскольников ссылали, заточали в тюрьмы, казематы и монастыри, «пытали и жгли огнём накрепко», секли плетьми «нещадно», рвали ноздри, вырезывали языки, рубили головы на плахах, клещами ломали ребра, кидали в деревянные клетки и, завалив там соломою, сожигали, голых обливали холодною водой и замораживали, вешали, сажали на кол, четвертовали, выматывали жилы… словом, всё, что только могло изобрести человеческое зверство для устрашения, паники и террора, – всё было пущено в ход».

Всё это не оставляет сомнений в том, что во главе реформации стояла отнюдь не церковь, а государство.


Великое переселение

Оценим охват репрессий, внутренней и внешней миграции и, конечно, человеческих потерь, вызванных Расколом. Сначала о Великом переселении, о людях, не согласившихся с навязываемыми «новинами» и к концу XVII века осознавших, что государство будет насаждать церковные изменения огнём и мечом. Нужно было бежать, но куда?

Основных направлений было три: Сибирь, Поволжье, Урал. Находились смельчаки, уходившие в чужеземные страны, причём таких, как вы сейчас узнаете, было немало.

Сибирь. В 1678–1719 годах наибольший прирост населения случился в Сибири. Тогда, при среднегодовом приросте населения в целом по России в 0,78%, в Сибири был зафиксирован наивысший показатель – 2,19%, после чего удельный вес «сибирского» привеса на протяжении полутора веков снижался. Скажете, виной тому освоение Сибири? Соглашусь, но по-настоящему разработка «сибирской кладовой» началась много позже, после 1867 года, с началом централизованной промышленной, инфраструктурной, а также переселенческой политики царских властей. Не факт, конечно, что столь большой приток переселенцев случился исключительно благодаря старообрядцам, но то, что доля раскольников была значительной – несомненно.

Среднее Поволжье. Второе место в период 1678–1719 годов с результатом 1,84% (напомню, среднегодовой национальный прирост – 0,78%) поделили Среднее и Нижнее Поволжье с Южным Приуральем. В Поволжье многочисленные раскольничьи колонии возникали и быстро развивались в заволжских степях, по Иргизу, притоку Волги, протекающему по территориям современных Самарской и Саратовской областей. В начале XVIII века часть старообрядцев образовывала на Иргизе целые города с мужскими, женскими монастырями, монашескими скитами и мирскими починками.

Позднее власть, охолонув, относилась к иргизским раскольникам (но не к другим) снисходительно: в частности, Екатерина II освободила иргизских иноков от рекрутской повинности и жаловала из казны средства на восстановление сгоравших монастырей, а Александр I закрепил за иргизскими монастырями право владения их землями. Кстати, по легенде, Емельян Пугачёв получил благословение на восстание именно в иргизском скиту у старца Филарета. Иргизская колония была ликвидирована только в середине 1840-х годов по указанию Николая I.

Северное Приуралье. Северное и Центральное Приуралье не сразу, а только в 1719–1782 и 1782–1857 годах начало показывать стабильно высокие миграционные результаты. Если в 1678–1719 годах прирост переселенцев составил всего 0,26%, то в течение двух последующих периодов – в четыре с половиной раза выше, соответственно 1,14 и 1,16% (по России в среднем в те периоды – 1,3%, в основном за счёт Новороссии).

Почему исход людей в те края случился несколькими десятилетиями позднее? Объяснением может быть такая гипотеза: значительная часть старообрядцев нечернозёмного Центра и Северо-Запада, по мере распространения никонианства и связанных с ним репрессий, уходила либо дальше на труднодоступный в то время Север, либо как раз в Северное Приуралье и дальше в Сибирь. Тот некогда популярный речной маршрут и поныне известен местным краеведам и туристам: от Вологды до Великого Устюга можно добраться по реке Сухоне, там она соединяется с Югом, а дальше – Северная Двина, в которую впадает Вычегда (на стрелке этих рек стоит город Котлас). Далее по Вычегде мимо Сольвычегодска, Яренска, Усть-Сысольска (Сыктывкара), а после по другим рекам и волоком можно добраться до Урала и выйти к Сибири.

Индустриальный горнозаводской Урал принимал старообрядцев с распростёртыми объятиями. Истинная причина была прозаической – у беглецов не было документов. Иван Демидов давал работу не только старо-

обрядцам, но и всем другим беглецам (рекрутам, военнопленным и прочим людям без «пачпортов»), за которых горнозаводчик не платил в казну ни копейки.

Великое переселение происходило не только в другие регионы страны, но и за её пределы: в Польшу, Швецию, Пруссию, Турцию и даже в Китай. Только в Литве и Польше при императрице Елизавете Петровне (1709–1761) число беглецов, по одним сведениям, доходило до миллиона, по другим составляло не менее 1,5 млн, и это только мужского пола. При этом «дипломатические переговоры и требования, чтобы Польша не принимала русских беглецов и выдавала их русскому правительству» обыкновенно заканчивались советами отменить гонения на старообрядцев внутри России.


Жертвы раскола

Теперь о жертвах государственного геноцида. В 1646–1678 годах прирост населения страны в границах 1646 года составил 37,1%. Однако в последующие, сопоставимые по хронологии периоды демографически страна прирастала в первую очередь за счёт жителей присоединённых территорий. Если хронологически экстраполировать прирост населения, достигнутый в период 1646–1678 годов (32 хронологических года), на последующий временной этап 1678–1719 годов (41 календарный год), то численность населения России к 1719 году могла бы составить не 15,6 млн, а 17,8 млн человек. А в границах 1646 года – не 12 млн, а 14,2 млн человек.

Таким образом, в 1678–1719 годах общее число жертв Раскола – казнённых, замученных, умерших, неродившихся – составило 2,2 млн человек, или 14,1% населения России в 1719 году.

Ах да, войны. Число погибших в ратных сражениях было невелико: например, за всю более чем двадцатилетнюю Северную войну Россия, по разным оценкам, потеряла порядка 75 тыс. человек, то есть чуть более 3,5 тыс. человек ежегодно.


1/7 населения страны

Актуален вопрос об общей численности раскольников уже в середине XIX века. Здесь мы сталкиваемся с огромным чис-

лом приписок или, наоборот, недописей. Например, историк Павел Мельников, отталкиваясь от аналитики царского МВД середины XIX века, свидетельствовал: «В Нижегородской, по официальному показанию губернатора, было 20 246 раскольников обоего пола. По исследованиям статистической экспедиции их оказалось 172 500. В Костромской официально показывалось 19 870 раскольников… насчитали 105 572. В Ярославской официально показывалось 7454 раскольника, по исследованию статистической экспедиции оказалось 278 417. Таким образом, оказалось в Костромской губернии раскольников в пять раз более, в Нижегородской в восемь с половиной раз, а в Ярославской в тридцать семь раз (здесь и далее курсив оригинала. – Авт.)… Оказалось, что официальная цифра по трём губерниям, взятым вместе уменьшена в одиннадцать раз».

Всего же, по подсчётам Мельникова, общее число раскольников в России составляло в 1859 году от 9 до 10 млн (общая численность населения страны в 1858-м – 74 млн человек). Историк Иосиф Каблиц (псевдоним – И. Юзов) выводил куда большие значения: от 13 до 14 млн, хотя в реальности цифры наверняка были ещё выше – многочисленные адепты тайных старообрядческих сект никаким подсчётам не поддавались.

Сергей Зеньковский, опираясь на анализ всё той же статистики царского МВД, подсчитал, что «в 1855 году от 20 до 30 процентов всех великороссов было идеологически и религиозно ближе к Расколу, чем к синодальной версии русского православия». Иными словами, в 1858 году, через два столетия после Раскола, доля старообрядцев в России составляла до 30% всех православных, а в отдельных регионах, например в треугольнике между Пермью, Тобольском и Челябинском с центром в Екатеринбурге, число раскольников доходило до 70% от всего населения.

С той поры много воды утекло – казалось бы, о каком Расколе нынче можно говорить? В части религии, веры – безусловно, да: нынешние старообрядцы (поповцы, беспоповцы, различные толки и согласия) выглядят скорее маргиналами, чем общественно заметной стратой. Раскол важен другим – за сотни лет он внёс существенные изменения в русский национальный характер: встроенную конфликтность в отношениях с государством, с «враждебными» частями социума, с собственным мини-окружением, не говоря уже о внешней геополитической среде.

Раскол – это отвлечение общественной дискуссии от ключевых проблем развития страны с полемикой по второстепенным для нации вопросам. Раскол – это основанное на стремлении к справедливости трудолюбие с неприхотливостью и бережливостью, тщетно изводимое из национального характера при помощи либеральной атомизации. Раскол – это привычное поклонение «просвещённому» авторитаризму как идеальной конструкции русского государственного устройства. Раскол – это многое-многое другое, о чём (и в первую очередь о главных действующих лицах крупнейшей социальной катастрофы в истории России) мы поговорим в следующих номерах газеты «Совершенно секретно». Естественно, сквозь призму современности.

Батина медаль

Известный экономист Никита Кричевский заканчивает работу над книгой «Антискрепа». Речь в ней пойдёт о русском экономическом менталитете. Будут исследоваться разные эпохи – от Средневековья до наших дней.

Работая над книгой, автор пришёл к удивительному выводу, практически не оценённому современными историками. К примеру, в 1940 году, за несколько месяцев до начала Великой Отечественной войны, население СССР, включая присоединённые в 1939‑м территории, составляло 194 млн человек. Причём в городах проживало лишь 33% граждан страны, а 67% – в сельской местности. И это после Столыпинских реформ, революционных переселений народов и сталинской индустриализации. Всего треть!

С другой стороны, в 1941 г. в напавшей на нас гитлеровской Германии (включая все захваченные и подконтрольные немцам территории) проживало около 92 млн человек.Абсолютное большинство их занималось отнюдь не сельским хозяйством или рыболовством, а были заняты в промышленности, торговле и мелком ремесленничестве. То есть большинство европейцев были многопоколенческими горожанами.

Поэтому, хоть и с изрядной долей условности, можно утверждать, что именно русский мужицкий уклад победил хвалёный немецкий «орднунг» – порядок.

Ещё три соображения, также малозаметные российским исследователям, где из 147 млн населения 74% – ныне городские жители.

Во-первых, для современного, очень неспокойного состояния мирового сообщества мы недопустимо мало знаем о предвоенном крестьянском быте русской семьи, из недр которой как раз и вышли победители.

Во-вторых, ещё меньше нам известно об устройстве жизни старообрядцев. Известно, что до половины новобранцев «сибирских» дивизий, вовремя подошедших к Москве в критические дни осени 1941-го, были из семей старообрядцев. Поэтому и сегодня крайне важно изучать жизненный уклад Сибири предвоенных лет и старообрядчества в целом. На тот момент страна формально была атеистической, хотя Николаевское положение от 17 апреля 1705 года «О веротерпимости» негласно было в силе.

Всё это нужно учитывать, создавая современную российскую армию.

Вот такие соображения возникают даже при поверхностном анализе менталитета российского населения.

Много ли грехов на церкви

Призыв запретить аборты, совпавший с правительственной оптимизацией бюджетных расходов (пусть эта операция финансируется за счет ОМС), вновь подтвердил неоднозначную, внятно не артикулируемую обществом репутацию православной церкви. Эта заметка не об абортах (они в предлагаемой конфигурации — частный случай), а об отношениях государства, церкви и общества, где православная церковь нанесла стране едва ли меньший вред, чем эпидемии или войны.

В нашем социуме бытует ошибочное представление о независимости РПЦ от государства, как это принято, например, у католиков или протестантов. Это не так. Самим появлением на Руси православия мы обязаны князю Владимиру — на тот момент высшему руководителю русского государства. Было бы нелепым, если бы великий князь принялся создавать церковный институт, неподконтрольный его влиянию. Так что православие на Руси изначально было государственной религией.

В католическом мире точки над «i» уже в тот период были практически расставлены: в ходе «папских революций» VI и XI веков в Европе оказался нормативно закреплен примат церковного над светским. Сначала был сужен порядок наследственного перехода прав собственности: церковь провозгласила себя главным наследником личного имущества паствы. А затем, когда церковная собственность начала прирастать бешеными темпами (и во многом с целью защиты церковных богатств), «Бог был поставлен выше кесаря»: ключевым аргументом была выбрана угроза отлучения.

Положительным внешним эффектом «папских революций» стало активное участие католической церкви в мирской жизни: церковь создала административные, правовые и, что важно, надгосударственные атрибуты нового устройства и даже смогла изменить прежде подозрительно-неодобрительное отношение масс к рынку, ростовщикам и торговцам.

На Руси конфликта «должного с сущим» не было и быть не могло. Страна долгое время, включая монголо-татарское нашествие, жила по принципу «одно государство — одна религия», а после насильственного перехода других православных государств под османское иго и падения в 1453 г. Константинополя Московия фактически осталась единственным свободным центром православия, «третьим Римом». Назначать же своих иерархов русские князья без оглядки на Царьград взяли за правило еще в 1448 г., во многом после согласия Византии на сближение с католическим Римом и подписания Флорентийской унии 1439 г. (Византийцы понадеялись, что латиняне спасут их от турок, но, как оказалось, зря.)

Здесь, к слову, корни ментальной враждебности русского народа к инородцам, восприятия России как осажденной крепости и, конечно, непоколебимой уверенности в собственной индивидуальной и коллективной исключительности.

Все бы ничего, в конце концов, мировоззренческие и религиозные конструкции, подобные нашей, и по сию пору существуют в разных уголках света, если бы не раскол середины XVII века. Тогда государство в лице царя Алексея Михайловича и церковь силами патриарха Никона вместо того, чтобы последовательно устранять актуальнейшую для той поры проблему разночтений в церковных книгах (нечто подобное за несколько десятилетий до этого было сделано Петром Могилой на Украине, отношение к которой, впрочем, уже тогда было подозрительным), рубануло с плеча.

В 1653 г. Никон без соборного одобрения выпустил «Память», по которой русские отныне должны креститься не двуперстно, а трехперстно, восьмиконечные кресты заменялись четырехконечными «латинскими», а отправление многих церковных обрядов объявлялось неправильным. И, конечно, началась массовая рукописная церковная «справа», внесшая еще большую сумятицу в ключевые православные догматы. В 1658 г., когда Никон самовольно отстранился от дел, реформацию возглавил лично царь, доведя ее, потакая греческим и прочим православным советчикам с «оккупированных территорий», до логического завершения на Большом московском соборе 1666–1667 гг.

Сказать, что русский народ не понял мировоззренческого слома, — значит, ничего не сказать. До половины населения страны отказалось подчиняться новым обрядам, и началась самое массовое великое переселение в русской истории — как внутреннее (на Север, Урал, в Сибирь), так и внешнее (в Литву, Белоруссию, Турцию и даже в Китай). Раскол сопровождался массовыми самосожжениями (гарями): народ, не в силах противостоять военно-государственной машине, насаждавшей чуждые догматы и обряды, предпочитал сжигаться, но не изменять вере. К слову, выступить против царя (помазанника Божия) для русского человека означало восстать против Всевышнего.

Силовое насаждение новых обрядов сопровождалось действиями «в рамках правового поля»: по Соборному уложению 1649 г. богохульникам (а раскольники считались вероотступниками) полагалась смертная казнь через сожжение независимо от того, повинятся те или нет. Выдающийся представитель старообрядчества протопоп Аввакум был сожжен в срубе. С другими «иконами» старообрядчества государство и церковь обошлись не менее изощренно: боярыню Феодосию Морозову уморили голодом в земляной тюрьме, а полуживых соловецких иноков после взятия монастыря в январе 1676 г. сбросили в осушенный ров и пустили в него воду.

В гарях не обошлось без присущей нам и поныне эсхатологии (учении о конце света), сулившей непокорившимся чудесное воскрешение. Эта черта русского характера в дальнейшем проявлялась в беспримерных самопожертвованиях во времена многочисленных войн, согревала души отчаянных защитников крепостей и городов, стала главной причиной оглушительной популярности во всем русском мире акции «Бессмертный полк». Наши предки-герои воскресли и каждый год победно шествуют вместе с нами, ведь так же?..

В 1678–1719 гг. общее число жертв раскола — казненных, замученных, самоистребившихся, умерших в дороге, неродившихся — без военных потерь, в мирное, замечу, время, составило 2,2 млн человек, или более 12% населения страны. Больше того, весь XVIII век численность населения, если сравнивать с границами 1646 г. (статистически доказанный факт), прирастала преимущественно за счет присоединения новых земель и их жителей.

Раскол породил массовую коррупцию: 15 мая 1722 г. вышел синодский закон «О распоряжениях по обращению раскольников к православной церкве» (церковь к тому времени закономерно стала юридической частью государства). Пункт 22 закона предписывал брать с неисповедовавшихся раскольников двойной оклад, а поскольку не все в России были «идейные» и соглашались платить вдвое, регулярные взятки служителям культа за справки, что якобы был на исповеди, стали обычным делом. Справки выдавались даже заочно, только плата за них была выше. По свидетельствам тех лет, священники истово сражались за приходы, богатые «незаписными» раскольниками…

Какой была численность старообрядцев в дореволюционной России? По разным оценкам, их доля в середине XIX в. составляла более 20% населения, или до 30% всех православных, а в отдельных регионах, например на Урале или русском Севере, число раскольников доходило до 60–70%.

Стоит ли удивляться массовому «помешательству» наших предков, в Октябрьскую революцию уничтожавших чуждые им (точнее сказать, оскверненные никонианами) храмы? Варварству, случившемуся уже после издания капитуляционного положения Комитета министров от 17 апреля 1905 г. «Об укреплении начал веротерпимости», которым на волне первой русской революции отменялись все гонения старообрядцев и лиц иных вероисповеданий? К чему лукавить: собственно, тот же Октябрь 1917-го был частично «привезен» выдающимися предпринимателями и меценатами старой веры.

В современном обществе говорить о сколь-нибудь существенной доле раскольников, естественно, не приходится. Революции, Первая мировая и Великая Отечественная войны, в которых старообрядцы демонстрировали чудеса героизма (Родина, как и мать, для каждого русского — святое), позднесоветское крушение семейных ценностей и гайдаровская социальная атомизация перемололи страну, сделали свое черное дело. Значит ли это, что о расколе, намертво отпечатавшемся в национальном характере, можно забыть? Нет, не значит: разве не сталкивались мы и наши родственники с вроде бы самыми обычными людьми, в то же время отличавшимися аккуратностью, умеренностью, трудолюбием, упорством, стремлением к солидарности и справедливости, даже не подозревая, что имеем дело с потомками старообрядцев? Поскреби русского — найдешь не татарина, а раскольника.

Долговременный общественный мировоззренческий конфликт прочно осел в наших головах, распространился в качестве одной из иррациональных доминант недоверия к государству и церкви, вылился в отторжение нынешнего института священнослужительства, особенно на фоне регулярных скандалов со святыми отцами. Пожалуй, любой верующий хоть раз да и слышал приговор церкви: «мне посредники в отношениях с Богом не нужны».

Раскол и, говоря шире, недооценка русского менталитета когда-то стреножили общественную дискуссию о путях развития страны, потом проявились в факторах, приведших к неудачным реформам (той же столыпинской или гайдаровской), а после отразились в многочисленных социальных пожарах, потушить которые власть до сих пор не в силах. «Мы не знаем общества, в котором живем и трудимся», — так, кажется, когда-то сказал Андропов?..

Сделала ли церковь хоть что-нибудь для устранения унаследованных обществом, в том числе по ее вине противоречий? Вряд ли. Причем речь не о покаянии, не надо смешить, а о новом, современном прочтении православия. О том, чтобы достучаться не до президента или правительства, а до каждого безымянного человека, до каждой семьи, каждого дома. И не с нравоучениями или запретами, а с утешением, советом и помощью.

А тут еще аборты, лично мое отношение к которым в целом отрицательное. Но я как человек, носящий православный крестик, сильно сомневаюсь, что нынешняя церковь имеет право говорить и от моего имени, и от имени моего народа.

Столыпин: фальшивый герой

18 сентября 1911 года трагически скончался премьер-министр России Петр Столыпин. Столыпина принято считать великим русским реформатором: ему ставят памятники, его именем называют премии и стипендии, учреждают фонды, общества и клубы. Так поддерживается легенда, не имеющая ничего общего с реальностью.

Петр Столыпин — одна из наиболее противоречивых фигур нашей истории, человек, ныне ошибочно преподносимый как образец реформатора. Очень многие начинания Столыпина на деле разрабатывались его предшественниками, а перейдя под его начало, не увенчались успехом. Зато на какое-то время сохранили (заморозили) самодержавие.

Вот некоторые вопросы «первостепенного государственного значения», как назвал их Столыпин в программном выступлении перед I Госдумой 24 августа 1906 года, задуманные прежними кабинетами либо направленные на усмирение вздыбленной революцией страны.

«О свободе вероисповедания».

Положение «Об укреплении начал веротерпимости», утвержденное Николаем II 17 апреля 1905 г. и отменявшее всякие гонения на старообрядцев, а также лиц «иноверных исповеданий», — заслуга прежнего руководителя кабинета Сергея Витте.

«Об улучшении быта рабочих, в частности, о государственном их страховании».

Социальное страхование внедрялось в России задолго до Столыпина. С 1888 г. в стране в обязательном порядке создавались сберегательно-вспомогательные (пенсионные) кассы рабочих-железнодорожников, а с 1903 г. действовали «Правила о вознаграждении потерпевших вследствие несчастных случаев рабочих и служащих, а равно членов их семейств, в предприятиях фабрично-заводской, горной и горнозаводской промышленности».

«О мерах исключительной охраны государственного порядка и общественного спокойствия».

«Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия» было утверждено 14 августа 1881 г. еще Александром III. 19 августа 1906 г. Николай II и Столыпин «творчески» дополнили арсенал методов военно-полевыми судами. Новые институции в течение двух суток рассматривали «очевидные» преступные деяния, а приговор (расстрел или повешение) приводился в исполнение в 24 часа. За восемь месяцев работы судов было вынесено более 1,1 тыс. смертных вердиктов. Что неудивительно — тогда практически вся Россия была на военном положении.

Особняком стоят в целом успешно реализованные начинания «О реформе средней и высшей школы, включая введение всеобщего бесплатного начального образования» и военные реформы. На постройку школ, повышение довольствия учителей, перевооружение армии и флота требовались огромные средства, однако трудностей удалось избежать. Если в 1908 г. бюджет был сверстан с дефицитом в 205 млн рублей, то в 1910–1914 гг. доходы возросли на 1 млрд рублей. Увеличились и расходы, правда, более четверти прироста досталось военным, тогда как образование осталось недофинансированным: к 1914 г. при потребности в 300 тыс. школ насчитывалось лишь 150 тыс. начальных учебных заведений.

За чей счет праздник? Во-первых, после общенациональной депрессии, вызванной поражением в Русско-японской войне и революцией 1905–1907 гг., закономерно начался восстановительный рост. Во-вторых, в конце 1900-х несколько лет подряд случались хорошие урожаи. В-третьих, и это главное, улучшилась мировая хлебная конъюнктура, что для аграрной экспортно ориентированной России было настоящим спасением.

Витте и революция

Но это потом, а в 1905 г. Николай II и правительство тогда еще Витте оказались перед угрозой утраты контроля над страной: после кровавых событий 9 января начались массовые выступления против режима. В первый год революции правители пытались уменьшить протест, внедряя и расширяя политические, гражданские, религиозные права и свободы.

То была отличительная черта правительства Витте: оно видело разрешение от «смут и волнений» не в экономических или социальных реформах, а в первую очередь в общественно-политических преобразованиях. Об этом говорят подготовленные Витте и подписанные царем манифест от 6 августа 1905 г. «Об учреждении Государственной думы», предписывавший скорейшее создание законодательного органа власти, и манифест от 17 октября 1905 г. «Об усовершенствовании Государственного порядка», устанавливавший конституционную монархию.

Однако вопреки надеждам волнения продолжились.

Сбить революционный накал попытались фискальными уступками: 3 ноября 1905 г. вышел указ «Об уменьшении и последующем прекращении выкупных платежей с крестьян бывших помещичьих, государственных и удельных», по которому с 1 января 1906 г. платежи за землю сокращались наполовину, а с 1 января 1907 г. упразднялись вовсе. Эпопея с выгодными государству, но разорительными для крестьянства выкупными платежами, возникшими после отмены крепостного права, вынужденно закончилась.

Помогла ли эта мера снизить остроту конфликта? Нет, не помогла.

Наконец 20 февраля 1906 года был подписан еще один подготовленный Витте указ «О переустройстве Учреждения Государственного совета», образовывавший Госсовет в форме верхней палаты парламента и определявший порядок взаимодействия между двумя высшими законодательными органами империи — Госдумой и Госсоветом.

Но и это оказалось впустую.

Витте был прекрасным управленцем в спокойные времена, но никудышным антикризисным менеджером в эпоху смуты, и 23 апреля 1906 г. был отправлен в отставку.

Бей по живому

На смену правительству Витте после короткого, запомнившегося разве что борьбой с Госдумой премьерства Ивана Горемыкина, 8 июля 1906 г. пришла энергичная и бескомпромиссная команда Столыпина. К тому времени революционные выступления охватили всю страну.

Столыпин предложил бороться с революцией кардинальными методами, выбрав объектом реформации не мифические права и свободы, а фактическое уничтожение сакральной русской общины, точнее, института общинной собственности на землю (согласно переписи 1897 г. на селе проживало 85% населения). К тому же, будем объективными, власть осознавала возраставшую потребность экономики в изменении социально-экономических отношений и в притоке рабочей силы.

Так родилась аграрная реформа.

Претензия по поводу уничтожения многовековых общинных устоев кого-то, возможно, покоробит. Но в том-то и дело, что в «спокойные» времена у власти и мысли не было столь радикально менять жизненный уклад десятков миллионов людей. К примеру, в манифесте от 26 февраля 1903 г. «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка» прямо говорилось, что при пересмотре законодательства «о сельском состоянии» в основу нужно «положить неприкосновенность общинного строя крестьянского земледелия, изыскав одновременно способы к облегчению отдельным крестьянам выхода из общины». (курсив мой -Н.К.)

Формальной причиной будущей аграрной реформы была выбрана «земельная теснота» крестьян. Отчасти это было правдой — сельское население России увеличилось с 50 миллионов в 1860-х до 86 млн человек в 1900-х, вследствие чего земельные наделы на душу мужского населения сократились с 4,8 до 2,8 дес. (1 десятина — 1,1 га).

Тем не менее «малоземельное откровение» Столыпина было липовым, о чем уже тогда было известно из внутренней и международной статистики.

Во-первых, Россия в расчете на единицу территории была одной из наименее населенных стран Европы: земли для обработки в пересчете на 1 человека в Европейской части России приходилось, напомню, 2,8 дес., тогда как во Франции — 0,8, в Германии — 0,6, в Великобритании — 0,5 дес. О Сибири и Дальнем Востоке и говорить нечего.

Во-вторых, уже в то время две трети всех возделываемых земель принадлежало не помещикам, купцам или мещанам, а крестьянам. Причем объем землевладений «мужика» более чем в три раза превосходил дворянские угодья.

В-третьих, о малоземелье можно утверждать применительно менее чем к четверти всех крестьянских хозяйств, да и то в Центральной части России. В 1905 г. из 12 млн крестьянских дворов свыше 10 дес. на двор имели 34% хозяйств, от 5 до 10 дес. — 42%, менее 5 дес. — лишь 24% хозяйств. Тем не менее фальшивый тезис о крестьянском малоземелье оказался настолько устойчивым, что стал одним из большевистских лозунгов 1917 г.

Всего этого Столыпин «не замечал» — спасать нужно было не «мужика», а государя. Хотя изменение отношений собственности следовало проводить не только вместе с развитием индивидуального и артельного способов хозяйствования, но параллельно с ужесточением работы судебной, административной и правоохранительной систем, чтобы «укрепившиеся» единоличники чувствовали себя хотя бы в относительной безопасности. На все это у власти не было ни людских, ни материальных, ни, главное, временных ресурсов.

На полях

Нынешнее общество отчего-то уверено, будто Столыпину просто не хватило времени. Например, для аграрной реформы, разработка которой началась еще под руководством Витте (Столыпин служил тогда саратовским губернатором) и направленной, как декларировалось, на уменьшение крестьянской бедности, Столыпину, по его словам, требовались нереальные «двадцать лет покоя внутреннего и внешнего» (склонность Столыпина к эффектной, но демагогической риторике общеизвестна).

Однако современные клиометрические исследования показали, что без столыпинских новаций бедных крестьян в России было бы меньше, а зажиточных и богатых больше, следовательно, аграрная реформа только мешала бороться с бедностью. Такой вывод содержится, в частности, в работе основоположника клиометрической школы академика Ивана Ковальченко, в которой ретропрогностическое развитие российского села до середины 1920-х годов было проанализировано при помощи метода марковых цепей.

К слову, в исследовании Ковальченко прослеживается распространенная наивная ошибка — принимать намерения властей за чистую монету, веровать в то, что государство всегда действует исключительно на благо страны и народа, игнорировать неэкономические факторы, побуждающие сильных мира сего предпринимать те или иные действия.

Суть реформы

9 ноября 1906 г. вышел указ «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования», ознаменовавший начало реформы. Суть указа коротко сводилась к следующему.

1. Каждый домохозяин, владевший надельной землей на общинном праве, получал право «во всякое время требовать укрепления за собою в личную (читай, частную. — Н.К.) собственность причитающейся ему части из означенной земли».

2. Порядок выхода из общины был предельно упрощен: каждый пожелавший «укрепиться» подавал через сельского старосту заявление в общину, которая в течение месяца простым большинством голосов должна была вынести положительное решение. Если же община затруднялась, ей на месте помогал «земский начальник».

3. При невозможности отделения община должна была «удовлетворить желающего выделиться деньгами по взаимному с ним соглашению», а при невозможности соглашения — по оценке, установленной волостным судом.

Весной 1907 г. в Госдуму был внесен составленный на базе указа проект закона «Об изменении и дополнении некоторых постановлений о крестьянском землевладении», который после трех лет ожесточенных споров, 14 июня 1910 г., был принят. В законе, в частности, предусматривалось устранение чересполосицы посредством привязки участков к единому месту и устанавливалось, что «укрепленные» участки могут купить исключительно «лица, приписанные к сельским обществам». Заложить земли можно было только в Крестьянском банке и только для хозяйственных улучшений.

Реформа вызвала дискуссии не только в Думе, но и среди простого люда (чего власть и добивалась). Наиболее быстрый успех «укрепление» имело в относительно недавно присоединенных территориях: в Новороссии, малороссийских губерниях, в северо-западном и западном краях (в последнем случае регионы граничили с иностранными местностями, где частная собственность на землю господствовала и до этого). Другую крайность составили губернии севера, северо-востока и великорусские земли. В некоторых северных губерниях за первые пять лет реформы не было ни одного случая «укрепления», а в Архангельской губернии было выделено всего 200 дес. из 335 тыс. (0,06%). Что до великорусских территорий, то там выделенные участки составляли от 2 до 5% всех крестьянских земель.

О провале, хорошо, о неудаче аграрной реформы свидетельствуют и другие цифры. За 1907–1915 гг. было подано прошений более чем от 3 млн хозяйств из 9,2 млн (по состоянию на 1907 г.). Вроде бы неплохо: треть общинников предпочла «архаичной» общине фермерскую свободу. А теперь внимание: к 1917 г. в России насчитывалось 1,6 млн индивидуальных хозяйств бывших общинников на площади около 16 млн дес., что составило примерно 10–11% всех крестьянских хозяйств на 1916 г.

Всего 10–11% вновь образованных хозяйств — стоило ли огород городить? Если, конечно, абстрагироваться от истинных задач Столыпина?

Читатель поинтересуется, куда делись еще 1,5 млн «укрепившихся», ведь к 1916 г. из общин намеревалось выйти свыше 3 млн крестьян, а вновь образованных хозяйств было всего 1,6 млн? А вот куда: новые собственники часто продавали земли общинам или богатым крестьянам либо закладывали их в Крестьянском банке, а после, не имея возможности расплатиться, увеличивали ряды безземельных батраков и городского пролетариата. Иначе как по-другому объяснить тот факт, что в процессе реформы количество крестьянских хозяйств, использовавших наемный труд, увеличилось на треть?

Переселение в Сибирь

Наконец, еще одно общественное заблуждение, на этот раз — о переселении крестьян в Сибирь. Принято считать, что переселение в малонаселенные районы Алтайского округа, предпринятое с целью хозяйственного освоения региона, было частью аграрной реформы Столыпина. (В Алтайский округ входили территории современных Алтайского края, Кемеровской, Новосибирской, Томской областей, Республики Алтай, Хакасии, а также Восточно-Казахстанской области Республики Казахстан.)

Это не так.

Указ от 19 сентября 1906 г. «О передаче кабинетских земель в Алтайском округе в распоряжение Главного управления землеустройства и земледелия для образования переселенческих участков» появился раньше указа от 9 ноября об аграрной реформе и стал продолжением ранее изданных «переселенческих» указов.

Так, еще 17 октября 1905 г. царь утвердил положение комитета министров (снова Витте) «Об отводе земель воинским чинам, участникам Японской войны». Согласно положению действие правил о добровольном переселении сельских обывателей и мещан-земледельцев распространялось «на всех увольняемых в запас или в отставку нижних чинов Маньчжурских армий». Сами же правила были утверждены еще 6 июня 1904 г., когда Столыпин верховодил в Саратовской губернии

Главной причиной, побудившей власти пойти на расширение переселенческой программы, была не забота об освоении (активная деятельность переселенцев в Сибири в целом и на Алтае в частности началась еще во второй половине XVII в.), а стремление уменьшить массовое недовольство армии после проигранной Русско-японской войны.

Экономические результаты переселенческой кампании были не в пример лучше аграрной реформы. Общее количество переселенцев за 1906–1916 гг. составило 3,1 млн человек, уже в 1911 г. в сибирских областях насчитывалось свыше 3 тыс. маслозаводов, из которых 1,3 тыс. были артельными, ускоренно возрастал сбор хлебов (в 1911–1915 гг. по сравнению с 1901–1905 гг. он вырос на 66%, тогда как в европейской России — лишь на 11%). Но, повторюсь, переселенческая кампания была отдельной государственной программой.

Пожалуй, одним из немногих действительно нужных нормативных актов, принятых в развитие переселенческой программы Витте, стал закон от 19 апреля 1909 г. «О порядке выдачи ссуд на общеполезные надобности переселенцев». Сельские общества и отдельные лица получили доступ к беспроцентным ссудам до 2 тыс. рублей (предполагались и более существенные объемы) на срок до 10 лет, а в некоторых случаях — до 20 лет.

Казалось бы, аграрная реформа в действии! Но в п. 4 закона читаем: «При самой выдаче ссуды сельскими обществами и селениями представляются мирские приговоры, а товариществами крестьян-домохозяев — круговые ручательства в принятии всех условий выдачи ссуды...» (курсив мой — Н.К.)

Снова общинная круговая порука? Против чего же в таком случае власть боролась?

...Россия вновь выбрала себе героя, заслуги которого в основном ограничиваются спасением самодержавия, формированием социальной базы Октябрьского переворота 1917-го да безвременной гибелью от рук террориста.

Наивные мы. Какими были, такими и остались.

Наследие противоречий

Несколько дней назад вышла в свет моя новая книга «Наследие противоречий. Истоки русского экономического характера». Все мы постоянно задаемся вопросом - почему в России, несмотря на применение самых разных экономических теорий – от монетаризма и индивидуализма до кейнсианства и институционализма – уже четверть века не удается построить эффективную экономику? Ответ вполне очевиден: все эти теоретические воззрения не учитывают главного – человека, многие экономические действия которого связаны не столько с утилитарным удовлетворением потребностей, сколько с идеологией, религией, этикой, психологией, национальным характером. И пусть ментальная экономика как новое течение в русской экономической мысли делает только первые шаги, но уже ясно, что без учета базовых ценностей нашего общества, его нравственных ориентиров путь к процветанию Родины обещает быть очень долгим. Буду благодарен всем читателям книги за желание обсудить поднятые в ней темы и за конструктивную критику.
Ниже — фрагмент одной из глав, которая затрагивает аспекты перехода экономики на мобилизационную модель развития, частично использованной в новейшей истории многими успешными ныне странами (Тайвань, Китай, Южная Корея) и, конечно же, в «Новом курсе» Рузвельта в США.

Глава 11. СПРАВЕДЛИВОСТЬ КАК РУССКАЯ НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ
(фрагмент)
У русских, да и не только у них, ключевой социальной концепцией является извечная мечта о справедливости как норме права, должном распределении ресурсов в домашнем и общинном хозяйствовании, этической доминанте на тернистом жизненном пути.
Ответ на вопрос, кто должен восстановить движение к общественной справедливости, для русского социума очевиден — патерналистское государство, всегда ассоциирующееся с его лидером. Смысл первого шага к справедливости в экономике состоит в том, что главе государства в непростые времена приходится взять на себя ответственность за выбор соответствующей духу времени общественно-экономической идеологии.
Примеров подобного поведения национальных лидеров множество, здесь приведу лишь один эпизод из истории США XX в. Разговор пойдет, как многие уже догадались, о временах Великой депрессии 1930-х и о “Новом курсе” 32-го президента США Франклина Делано Рузвельта, который с полным основанием можно отнести к тем немногим действиям американского руководства, что соответствовали духу справедливости.
Рузвельт продолжил начатую его предшественником Гербертом Гувером политику увеличения присутствия государства в экономике. За счет каких ресурсов Рузвельт усиливал позиции государства: в первый срок правления Рузвельта (1933–1936 гг.) долг правительства США вырос на 55,1%, во второй (1937–1940 гг.) — на 14,3%, но больше всего правительство США заняло во время третьего срока (1941–1944 гг.) — тогда задолженность выросла в 3,8 раза. Оборонные заказы увеличивали объем государственных инвестиций, создавали новые рабочие места, финансирование которых осуществлялось как за счет правительственных займов, так и за счет постоянно растущих налогов, а также многочисленных ограничений (на рост зарплат и цен, новое строительство и проч.) Лишь в 1941 г. с началом активной фазы Второй мировой войны и Великой Отечественной войны Америка окончательно оправилась от Великой депрессии.
Теперь о справедливости, которую Рузвельт устанавливал в первую очередь через налоги. Как писал нобелевский лауреат по экономике Пол Кругман, “в 1920-е годы налогообложение не очень обременяло богатых американцев. Самая высокая планка подоходного налога равнялась всего 24%... Однако с развитием “Нового курса” богачи столкнулись с налогами, крайне высокими не только по сравнению с 1920-ми годами, но и по сегодняшним меркам. Верхняя планка подоходного налога была поднята до 63% в период первого президентства Ф.Д. Рузвельта и до 79% — в годы второго”. За счет роста налогов устанавливалась общественная справедливость, финансировалась подготовка и участиt США во Второй мировой войне, а создание в США среднего класса стало одним из положительных итогов той политики.
Отметим еще одно важное для дальнейших рекомендаций и предложений для России обстоятельство, а именно установление справедливости через налогообложение наследуемого богатства. “Жившие на доход с капитала не только вынуждены были отдавать в виде налогов его основную часть, но испытывали все большие затруднения при передаче накопленного своим детям. Максимальная ставка налога на наследство недвижимости была поднята с 20% сначала до 45%, затем до 60, 70 и наконец до 77%.”.
При этом “Новый курс” содержал меры не только институционального, но и внерыночного характера, о чем почитатели Рузвельта предпочитают не упоминать. Так, 9 марта 1933 г. США вслед за Великобританией (1931) отказались от золотого стандарта, а 30 января 1934 г. Рузвельт подписал Закон о золотом резерве, по которому президент США наделялся полномочиями девальвировать доллар по отношению к золотому содержанию и запретить гражданам США под страхом уголовного преследования осуществлять любые операции с благородным металлом (за исключением ювелирных украшений и коллекционных монет). 31 января 1934 г. доллар был девальвирован на 41,1%.
Выход США из затяжной Великой депрессии за счет начала активных военных действий во Второй мировой войне — отнюдь не единственный вывод. Второй заключается в том, что для спасения экономики и выхода национального хозяйства на траекторию устойчивого экономического роста альтернативы наращиванию государственного участия в экономике без каких-либо национализаций и экспроприаций, а также государственных заимствований, направляемых в реальный сектор экономики, похоже, нет. Третий вывод — это необходимое движение к установлению большей справедливости в обществе, в том числе за счет общественного перераспределения национального дохода.
Для США той поры “Новый курс” оказался спасением, что ни в коем случае не означает, что программа, в точности повторяющая “Новый курс”, должна быть разработана и внедрена в России. Это было бы слишком просто — позаимствовать заокеанский опыт и свято уверовать в то, что транспонирование зарубежных достижений на российскую экономическую почву без учета, в первую очередь, ментальных различий, приведет к аналогичным результатам. Сегодня помимо предвоенного мобилизационного американского опыта есть положительные мирные мобилизационные китайские экономические достижения, а также мобилизационные практики других стран.

Курсом Рузвельта

«Новый курс для забытого человека» Франклина Рузвельта, целью которого было восстановление справедливости, может стать тем самым спасательным кругом.
Экономическая политика Рузвельта чаще всего ассоциируется с общественными работами, строительством автодорог или посадкой деревьев в долине реки Теннесси. Реже вспоминается закон Гласса - Стиголла, положивший конец банковским спекуляциям с деньгами вкладчиков. Почти ничего не слышно о Национальном жилищном акте, до сих пор регулирующем ипотеку. Неизвестно и про закон о золотом резерве, уполномочивший Рузвельта отказаться от золотого стандарта, девальвировать доллар и запретить свободную продажу золота в слитках.
Но главный лейтмотив нового курса заключался не в поиске занятий для простых американцев и не в усмирении алчности банкиров, а в движении к распределительной справедливости - в первую очередь через изменения в налогообложении.
В 1920-е гг. налоги не слишком досаждали богатым американцам: максимальная ставка подоходного налога равнялась 24%. Рузвельт последовательно увеличивал налогообложение толстосумов: верхняя планка, по свидетельству нобелевского лауреата Пола Кругмана, была поднята «до 63% в период первого президентства Рузвельта и до 79% - в годы второго». В дальнейшем ставки подоходного налога снизились, но предельная планка в 70% продержалась вплоть до Рональда Рейгана.
Росли и налоги для корпораций. За этот и другие «наезды» на бизнес Рузвельта назвали «предателем» правящего класса.
Изменения коснулись и налога на наследство. Максимальная ставка при обложении наследуемой недвижимости, в 1920-е составлявшая 20%, была поднята сначала до 45, затем до 60 и, наконец, до 77%.
В результате богатство стало менее концентрированным: если в 1929 г. наиболее состоятельные американцы (0,1% населения) владели более чем 20% национального богатства, то в середине 1950-х - лишь 10%.
Нынче популярна точка зрения, согласно которой выкарабкаться из Великой депрессии Америке помогла война. Если б это было так, после окончания Второй мировой США вновь скатились бы в кризис. Однако страну ждали ещё без малого три десятилетия процветания, основанного на рузвельтовской справедливости.
Социальное расслоение в современной России очень похоже на Америку 1920-х. Столь же актуальны для нас и кризисные явления в экономике, пусть не в таких масштабах (за 1930-й, первый полный год Великой депрессии, экономика США сократилась на 13%, а безработица выросла почти в три раза). Но так же, как когда-то в Америке, лозунгом российской антикризисной политики должно стать восстановление справедливости.
Во-первых, нам нужно снова ввести прогрессивную шкалу НДФЛ. Порядок прогрессии может выглядеть так:
◦до прожиточного минимума (или до 10 000 руб. доходов в месяц) - 0%;
◦в диапазоне 10 001 - 30 000 руб. - 10% от суммы выше 10 тыс. руб. (то есть максимум 2 тыс. руб.);
◦в диапазоне 30 001 - 100 000 руб. - 2 тыс. руб. + 15% от суммы выше 30 тыс. руб.
И так вплоть до 1 млн руб. и выше, здесь налог должен составлять 35%.
Во-вторых, мы должны восстановить налог на наследование и дарение с максимальной ставкой 35%. При этом нужно установить льготы, аналогичные позднесоветским (освободить от налога оставшихся супругов; наследников, проживавших с наследодателем или дарителем под одной крышей; имущество погибших при исполнении служебных обязанностей).
В эти непростые времена главное - помнить, чего хотят люди.

"Новый курс для забытого человека" Франклина Рузвельта

Мобилизационной экономикой нынче разве что детей не пугают. В то же время «хичкоки от экономики», возможно, специально забывают, что многие мобилизационные стратегии отличались от ужасов тоталитаризма, как ласковое лето от злющей зимы. Например, «Новый курс для забытого человека» Франклина Рузвельта, олицетворявший движение американского общества к честности, справедливости.

Приблизительно те же, аналогичные рузвельтовским принципы сегодня исповедует один из значимых кандидатов на пост президента США, «демократический социалист», как он сам себя называет, Берни Сандерс. И помогают ему — по крайней мере, своими исследованиями и книгами — многие нобелевские лауреаты по экономике, от Пола Кругмана («Кредо либерала», «Выход из кризиса есть!») до Джозефа Стиглица («Цена неравенства»).

Если кто-то до сих пор не определился, под какими знаменами проводился «Новый курс», приведу цитату из радиовыступления Рузвельта от 1932 года: «По всей стране мужчины и женщины, забытые в политической философии правительства, смотрят на нас, ожидая указаний, что им делать, и более справедливого распределения национального богатства». Распределительная справедливость — извечная мечта человечества во взаимоотношениях с институтом государства.

По сути, Рузвельт не придумал ничего нового, став продолжателем замыслов своего дальнего родственника, президента США в 1901–1909 годы Теодора Рузвельта, проводившего не «Новый», но «Честный курс». Хотя вряд ли Рузвельт-младший мог предположить, насколько успешной и популярной станет его «справедливость по-американски». Пусть в основном и распределительная.

И последнее во вступительной части. Определение справедливости, соответствующее тематике публикации, выглядит так: справедливость — это равенство прав, свобод и возможностей для развития индивидуумов; эффективное, в сопоставлении результатов с затратами, участие государства в распределении и перераспределении национального богатства; организационное, экономическое, правовое обеспечение социальной кооперации.

Приведем чаще других встречающиеся институциональные мероприятия «Нового курса», имеющие, впрочем, лишь косвенное отношение к справедливости. В 1933–1935 годы с подачи администрации Рузвельта были приняты Чрезвычайный закон о банках, Закон Гласса-Стиголла, Закон о ценных бумагах, Национальный жилищный акт, регламентировавший жилищную ипотеку, Закон о социальном обеспечении, вводивший пенсионное, медицинское страхование и страхование занятости.

«Новый курс» содержал меры не только институционального, но и внерыночного характера, о чем упоминается существенно меньше. Так, в 1933 году США вслед за Великобританией отказались от «золотого стандарта», а в 1934-м Рузвельт подписал Закон о золотом резерве, по которому президент США, в частности, наделялся полномочиями девальвировать доллар. Вскоре доллар единовременно обесценился более чем на 41%.

Сегодня необъяснимо популярна точка зрения, по которой наиболее острая фаза Великой депрессии приходилась на 1929–1933 годы. Возможно, такая позиция поддерживается, чтобы принизить справедливые заслуги Рузвельта перед американской нацией.

Валовой национальный продукт, или ВНП, восстановился до предкризисных значений только в 1941 году (ВНП страны, в отличие от ВВП, отражает стоимость всей конечной продукции, созданной только ее резидентами вне зависимости от их географического положения, тогда как ВВП отражает ту же стоимость, произведенную на территории страны, без оглядки на страновую принадлежность экономических акторов).

Инфляция вышла на докризисные рубежи в 1934 году, а до этого США жили в условиях дефляции, что на практике означало трудности со сбытом, банкротства и, как следствие, массовую безработицу. Собственно, безработица приблизилась к уровню начала депрессии только в 1942-м, а в первый год президентства Рузвельта доходила до четверти численности всей гражданской рабочей силы.

Как только Рузвельт в 1937 году решился на снижение удельного веса правительства в экономике, буквально в следующем году ВНП отреагировал новым падением, или второй рецессией. Тогда же резко, с 14 до 19%, подскочила безработица.

За счет каких ресурсов Рузвельт усиливал государственное присутствие в экономике, на какие деньги строились дороги, возводились дамбы, высаживались деревья в долине реки Теннесси? Ответ на этот вопрос частично дает рост госдолга (еще один вариант — налоги — ждет нас ниже): в первый срок правления Рузвельта долг правительства США вырос на 61%, во второй — на 44%, но больше всего правительство США заняло во время третьего срока — тогда правительственная задолженность выросла в 4,5 раза.

6 июня 1944 года США вступили во Вторую мировую войну в Европе, высадив десант во французской Нормандии. В 1941–1945 годы численность американских вооруженных сил выросла более чем в 7 раз, что, помимо прочего, означало существенное увеличение заказов для промышленности (поставки странам антигитлеровской коалиции в соответствии с Законом по обеспечению защиты Соединенных Штатов начались еще в 1941 году). Все это также финансировалось за счет государственных заимствований.

Лишь в 1941 году Америка окончательно оправилась от Великой депрессии. Кстати, в том году численность вооруженных сил выросла ровно в три раза, а безработица впервые с 1930 года составила однозначную величину. Если бы избавление от «экономической чумы» случилось исключительно вследствие Второй мировой, после ее окончания США снова скатились бы в кризис. Однако Америку ждали почти три десятилетия процветания.

Теперь — о справедливости, которую Рузвельт устанавливал в первую очередь через налоги. Как писал Кругман, «в 1920-е годы налогообложение не очень обременяло богатых американцев. Самая высокая планка подоходного налога равнялась всего 24%... Однако с развитием «Нового курса» богачи столкнулись с налогами, крайне высокими не только по сравнению с 1920-ми годами, но и по сегодняшним меркам. Верхняя планка подоходного налога (сегодня равная всего 35%) [книга «Кредо либерала» вышла в 2009 году. — Авт.] была поднята до 63% в период первого президентства Ф.Д.Рузвельта и до 79% — в годы второго. К середине 1950-х годов, когда Америке потребовалось покрывать расходы на ведение «холодной войны», она подскочила до 91%».

По мысли Кругмана, эти шаги иллюстрируют усилия правительства Рузвельта по формированию среднего класса. Но как тогда понимать увеличение налогов с корпораций: «в среднем федеральный налог на прибыли корпораций вырос с менее чем 14% в 1929 году до более чем 45% в 1955-м»? Более адекватной выглядит другая версия: за счет роста налогов устанавливалась распределительная справедливость, а также финансировались подготовка и участие США в войне. Создание же в США среднего класса стало одним из положительных побочных итогов (по-умному — экстерналией) той политики.

Отметим еще одно важное обстоятельство, а именно — установление справедливости через налогообложение наследуемого богатства: «Жившие на доход с капитала не только вынуждены были отдавать в виде налогов его основную часть, но испытывали все большие затруднения при передаче накопленного своим детям. Максимальная ставка налога на наследство недвижимости была поднята с 20% сначала до 45%, затем — до 60, 70 и наконец до 77%. Отчасти это привело к тому, что богатство стало менее концентрированным: в 1929 году наиболее состоятельная часть американцев (одна десятая процента населения) владела более чем 20% национального богатства, а в середине 1950-х — лишь 10%».

Для США той поры «Новый курс» оказался спасением, что, конечно, не означает, будто программа, в точности повторяющая его, должна быть разработана и внедрена в других странах. Это было бы слишком просто — позаимствовать заокеанский опыт и свято уверовать в то, что транспонирование зарубежных достижений на национальную экономическую почву без учета в первую очередь ментальных различий приведет к аналогичным результатам. Сегодня помимо предвоенного мобилизационного американского опыта есть положительные мирные мобилизационные китайские экономические достижения, мобилизационные практики других стран.

Рузвельтовский «Новый курс», во-первых, демонстрирует забытый ныне приоритет человека и в экономике, и в антикризисных мероприятиях; во-вторых, доказывает, что в тяжелой экономической ситуации выстроить антикризисную доктрину, опираясь только на одно течение экономической мысли, невозможно; в-третьих, показывает эффективность движения к общественной справедливости, в том числе за счет перераспределения национального дохода.

Все не так сложно, не правда ли?

О Борисе Титове

В последние сутки в России один ньюсмейкер. Это Борис Титов, новый-старый лидер «Правого дела» (или как эта партия-спойлер теперь называется).
Личностных претензий к нашему герою у меня нет, как, кстати, и к однопартийному «голому королю» Дмитрию Потапенко. В отличие, впрочем, от Оксаны Дмитриевой, гнилая роль которой в моем непрохождении в Госдуму в публикации «МК» осенью 2012 г. (есть в моей ФБ-ленте) более-менее раскрыта.
Разговор не об этом. Я по случаю ознакомился с биографией Титова, выложенной в Вики. Первое, что бросилось в глаза – высшее образование, полученное не в какой-нибудь шараге, а в самом МГИМО! Для нас, молодых москвичей 1970-1980-х, МГИМО было чем-то запредельным, пристанищем "золотой молодежи", куда вход простым смертным был строго заказан. Тогда, к слову, МГИМО называли МИМО (с ударением на первом слоге), что в полной мере характеризовало перспективы поступления в этот вуз. Прорваться туда было решительно невозможно, а отдельные исключения лишь подтверждали эту простую истину.
Я не знаю, кем были номенклатурные родители Титова, но работать во время учебы переводчиком с испанского, да еще в Перу (!) – это для простого советского парня было чем-то из разряда фантастики (уж не хотите ли вы сказать, что в СССР знатоков испанского было не найти?). (Хотя, как пишут, у Титова была "уважаемая семья с почти неограниченными связями. Дедушка возглавлял московскую больницу для старых большевиков. Отец – знаменитый геолог, депутат Московского Совета. Устроиться на хорошую работу только что появившемуся специалисту помог тесть. Он был в приятельских отношениях с Владимиром Морозовым, в то время директором «Союзнефтеэкспорта»). Также как послевузовская работа в «Союзнефтеэкспорте» со специализацией по Латинской Америке и Дальнему Востоку (это отнюдь не Владивосток с Хабаровском, на которые экспорт, понятное дело, не распространялся).(Кстати, как пишут, "первые годы работы в «Союзнефтеэкспорте» вынуждали его часто мотаться по командировкам. Поездки на Кубу давали дополнительную возможность заработать. Во время пересадки в Ирландии молодой специалист на все командировочные закупал электронные часы. Потратив по одному доллару за штуку (доллар тогда равнялся 60 копеек), он продавал их в Москве уже по шестьдесят рублей"). А учась в МГИМО, Титов фарцевал импортными грампластинками. Те, кто в теме, знают, какой это был дефицит в Москве тех лет.
1989-й. Год, когда бесчисленные московские телефонные посредники «торговали» сотнями списанных истребителей, тысячами новеньких грузовиков, десятками миллионов видеокассет и прочим «воздухом». С непременными процентами-откатами, подсчетами мифических барышей на калькуляторах или в столбик и мечтами, мечтами, как они распорядятся шальными деньгами. Титов подобной хренью не занимался: он стал начальником департамента химии советско-голландского СП «Urals» (нужно ли уточнять, что это было сказкой?).
Смотрите, что дальше. В 1991 г. Титов совместно с партнерами создал собственную компанию Solvalub, выкупив (!) лондонскую (!!) компанию Solvents and Lubricants, с которой сотрудничал ещё в период работы в Urals и ВО «Союзнефтеэкспорт». Тогда бы 99,9% коммерсов сказали, что такого в жизни не бывает, ан нет. Да что там, Титов упоминался не просто как исполнительный директор, но как председатель правления группы!
Обошлись ли карьерные перемещения Титова без помощи родителей? Я вас умоляю: вы еще скажите, что Потанин в начале 1990-х выстроил свою ОНЭКСИМ-империю исключительно за счет предпринимательского таланта. Ну а то, что в 1992 г. Solvalub построила (!) химический терминал в Вентспилском порту, а затем выкупила (!!) у Латвии терминал по перевалке аммиака и нефтехимии ОАО "Вентаммоньякс" (а в 1994 г. – порт «Кавказ»), вообще за гранью. Как и оборот предприятий группы SVL Group, составлявший, по словам Титова, в конце 1990-х под миллиард тех еще долларов.
Кстати говоря, роль престарелых ныне родителей и старших родственников многих видных политических и общественных деятелей современной России политологическими копателями незаслуженно игнорируются. Например, министр промышленности и торговли страны Денис Мантуров, думаю, никогда бы не стал тем, кем он является, без помощи влиятельных внешнеторговых папы и тестя, советских еще долларовых мультимиллионеров, представителей истиной, но невидимой элиты страны. Торговавших, скажем, вертолетами, оставляя выручку на Западе, а потом банкротя и, иногда, захватывая профильные предприятия.
В нулевые жизненные обороты Титова снизились, то ли смена элит, то ли еще что, однако на благосостоянии семьи Титова это вряд ли отразилось (много ли человеку нужно для счастья?). Как и на финансовом здоровье британской SVL Group. Титов, конечно, работал с «Газпромом», но на вторых ролях: то как президент ЗАО «Агрохимическая корпорация «Азот», то как президент же Фонда развития промышленности минеральных удобрений, а то как председатель правления Некоммерческого партнерства «Координатор рынка газа».
И пусть в декабре 2006 г. SVL Group приобрела 58% ОАО «Абрау-Дюрсо», к 2014 г. увеличив продажи шампанского в пять раз (нужно ли повторять, что в те годы росло все?), для Титова это было шагом назад. Кстати, ни у кого за все последние годы не возникла мысль, что производитель «самого популярного российского шампанского» (так пишут в Вики) на самом деле оформлен на британскую фирму с полуофшорным статусом?
Как бы то ни было, но сегодня «Абрау-Дюрсо» – сверхзакредитованное предприятие, пожалуй, единственный актив Титова, под который банки давали деньги, выводившиеся в Британию (банки пока не подходят к Титову с претензиями по причине его пропрезидентского статуса).
Сын Бориса Юрьевича «золотой мальчик» Павел поначалу был успешным банкиром, теперь такой же успешный винодел. Вполне возможно, что на нем, как на представителе третьего поколения Титовых, могущество миниклана и закончится.
Должность уполномоченного Титов, как поговаривают, «отжал» при помощи Владислава Суркова у бывшего председателя «ОПОРЫ России» инициатора учреждения этого поста Сергея Борисова (знаменитая «гудермесская инициатива», где на президентском совещании Борисов выступил с предложением узаконить работу, которой он все последние годы только и занимался). Рассказывают, что Борисов в 2011 г. до последнего ждал назначения, отказавшись баллотироваться в Госдуму и фактически «подарил» свой мандат исполнительному директору ОПОРЫ Виктору Климову.
И вот теперь партия «Правое дело», шансов на прохождение в Госдуму у которой (так же как поддержки со стороны АП) практически нет. И не потому, что Титов не харизматичен или еще что, а потому, что строить предвыборную программу на поддержке интересов бизнеса, имеющего в народе стойкое реноме ворья, игнорируя действительно волнующие людей вопросы образования, здравоохранения, пенсионного обеспечения, нельзя категорически. Возможно, Титов просто не понимает, почему абстрактные старики живут плохо, поскольку на своих старших родственниках он этого не замечает.
Еще раз, Борис Юрьевич, против Вас ничего личного. Просто размышления разночинца после прочтения Вашей элитной биографии.

Кошки-мышки с государством

+Власть в России считать умеет. И считает она, как показывает история, всегда в свою пользу. Возможно, кто-то с этим не согласится, однако ни в прошлом, ни в настоящем нашей страны мы, пожалуй, не найдём ни одного примера, подтверждающего обратное. Даже те события минувших дней, которые принято относить к славным историческим вехам, при ближайшем рассмотрении оказываются лишь ранее неизвестными иллюстрациями превалирования казённых выгод над общественными интересами. Один из таких эпизодов – отмена крепостного права в 1861 году, ставшая не только наиболее значимой из всех «великих реформ» АлександраII, но и по сию пору кажущаяся выдающимся финансовым успехом российских властей.+

Российское крепостничество второй половиныXIX века выглядело так. Согласно переписи населения 1857–1859 годов, помещичьи крепостные составляли всего 47 % от общей численности крестьянства, остальные относились к удельным (4%) и государственным (49%). В Курляндии, Лифляндии, Эстляндии, в Приморской или Семипалатинской областях крепостных не было вовсе, а ещё в нескольких губерниях и областях (Архангельской, Забайкальской, Шемахинской, Якутской) крепостничество проявлялось в наличии у местных дворян нескольких слуг.+

На фоне кризиса

Ещё одно крайне важное замечание: к 1860-м годам более 2/3 дворянских имений и приблизительно такая же доля крепостных были заложены государству в обеспечение взятых у государственных финансовых учреждений кредитов. Как видите, царь мог легко простить помещикам долги и дать крепостным волю.+

Однако грозовой экономический фон принуждал реформаторов думать не о правах и свободах эксплуатируемых, а о государственных финансах. К концу 1850-х бушевавший в мире экономический кризис докатился и до России, бюджетный дефицит составлял 18 % расходной части и покрывался за счёт внутренних и внешних займов. Экономическую депрессию дополняли недавнее поражение России в Крымской войне 1853–1856 годов, неурожаи последних лет и ряд неудачных экономических преобразований, таких как отказ от промышленного протекционизма и либерализация внешней торговли.+

Вот как описывал финансовое и экономическое положение России тех лет министр финансов России (с 1858 по 1862 год) Александр Княжевич: «Повсеместный недостаток звонкой и даже медной монеты, стеснение частного и государственного кредита, застой торговых оборотов и упадок достоинства кредитных билетов, возвышение вследствие этого цен на все произведения и понижение курса по переводу денег за границу – производили вредное действие на промышленность и торговлю страны, а постоянно повторявшийся дефицит имел гибельное влияние на государственное хозяйство вообще».+

Свобода за 6 % годовых

В таких, мягко скажем, непростых условиях власть решила провести крестьянскую реформу, главной задачей которой было не столько освобождение крепостных, сколько латание бюджетных дыр. Как позднее написал американский историк Стивен Хок, «в целом выкупная операция и жёсткие условия, навязанные крестьянам, были в значительной мере результатом финансовых трудностей, вызванных крахом кредитных установлений». Не зря же финансовый механизм реформы разрабатывался аж с апреля 1859 года (без малого два года) специально созданной Финансовой комиссией из восьми членов, в которую, в частности, входили ректор Киевского университета и будущий министр финансов России Николай Бунге, директор Особенной канцелярии по кредитной части Юлий Гагемейстер, чиновник по особым поручениям при управляющем Министерством государственных имуществ Евгений Ламанский, управляющий делами Комитета железных дорог Михаил Рейтерн, исполняющий обязанности товарища министра внутренних дел Николай Милютин.+

Согласно видимой части реформы, крестьяне, получившие права «свободных сельских обывателей», могли немедленно выкупить в собственность усадебные (придомовые) наделы за установленную законом весьма и весьма высокую цену, превышавшую рыночную в среднем на 59%. Также можно было приобрести, правда, лишь с согласия помещика, полевые наделы. Если же на выкуп полевого надела крестьянских средств, сил и желания не хватало, помещиками вменялось в обязанность предоставить им земельные участки в пользование, а взамен законодательно полагалось отбывать барщину до 40 мужских и 30 женских рабочих дней в год или платить оброк до 12 рублей в год (барщина и оброк обеспечивались круговой порукой крестьян-общинников).+

Теперь о «тёмной» стороне реформы, о деталях, в которых и скрывался дьявол. На самом деле выкуп означал ипотечный кредит, но не деньгами, а землей, с последующим денежным погашением. Вот как это описывалось в «Положении о выкупе крестьянами, вышедшими из крепостной зависимости, их усадебной оседлости и о содействии правительства к приобретению самими крестьянами в собственность полевых угодий»: «Правительство ссужает под приобретаемые… земли определённую сумму с рассрочкою крестьянам уплаты оной на продолжительный срок, и само взыскивает следующие с них платежи как в счёт процентов по выданной сумме, так и на постепенное погашение долга. Означенная сумма выдается помещику процентными кредитными бумагами, по коим правительство принимает на себя уплату процентов и капитала».+

Таким образом, крестьяне расписывались в получении от государства ссуды сроком на 49 лет под 6 % годовых (обычные земельные ссуды выдавались в среднем под 4% годовых). Из этих 6 % 5 процентных пунктов (п. п.) шло на уплату процентов, 0,5 п. п. – на погашение самого долга, а ещё 0,5 п. п. – на покрытие издержек по обслуживанию кредита. Выкупная ссуда составляла до 80 % от выкупной суммы, остальные средства крестьяне должны были внести из собственных средств.+

В свою очередь, помещики также получали не живые деньги, а пятипроцентные банковские билеты и пятипроцентные именные выкупные свидетельства (одна треть последних каждые три года обменивалась на банковские билеты).+

Как следует из документов Минфина России той поры, к 1881 году было предоставлено выкупных ссуд на 749 млн рублей, из которых были удержаны долги помещиков на общую сумму 303 млн рублей. Банковских билетов было выдано на сумму 168 млн рублей, пятипроцентных выкупных свидетельств – на 192 млн рублей, прочих бумаг, удостоверявших право на получение дохода по выкупной операции – свыше 85 млн рублей. Только за период 1862–1880 чистый доход правительства от проведения выкупной операции составил 84 млн рублей, не считая процентов. Проценты же ежегодно приносили казне до 49 млн рублей. Чтобы понять, много это или мало, сравните общую сумму процентов с объёмами сборов подушной подати, в 1862 году принесшей казне 29 млн рублей, в 1872 году – 44 млн рублей, а в 1879 году – 60 млн рублей (7,3 % от всех доходов казны).+

Воспоминания о кабале

Финансово-бюджетные результаты реформы были поистине потрясающими.+

Во-первых, государство вернуло долги помещиков, тяжба по которым с неочевидными результатами теоретически могла длиться долгие годы.+

Во-вторых, государство вместо живых денег всучило помещикам ценные бумаги, хождение которых постоянно ограничивалось, а в 1870-е годы обмен банковских билетов на деньги был прекращён вовсе.+

В-третьих, государство обязало «свободных сельских обывателей» в течение нескольких десятилетий уплачивать проценты и погашать основную часть долга, введя, по сути, дополнительный и, что немаловажно, одобренный обществом «налог»: как подсчитал автор книги «Финансовые реформы русских царей», Андрей Коломиец, «в середине 1960-х годов на каждую ревизскую душу в русских губерниях приходилось от 6 рублей до 7 рублей 20 копеек выкупных платежей, тогда как подушных и земских сборов – от 4 рублей до 5 рублей 80 копеек».+

Как видите, платежи по выкупу существенно превышали обычные подати. Все равно что ввести ещё один подоходный налог, скажем, 15 %, да так, чтобы подданные в воздух чепчики бросали, а президента в будущем называли «освободителем».+

В отличие от финансово-бюджетных, экономические итоги реформы были не столь радужными. Урожайность хлебов на надельных землях в 1871–1880 годах в сравнении с десятилетием перед отменой крепостного права в европейской части России выросла менее чем на четверть, в черноземной полосе крестьянские наделы не обеспечивали не только уплаты податей с повинностями, но и самых необходимых потребностей, а круговая порука, скреплявшая обязательства общин по подушной подати, сковывала трудовую миграцию.+

И пусть в 1906 году на волне первой революции (только за 1905 год было сожжено до 15 % помещичьих имений) выкупные платежи и огромные, в отдельные годы доходившие до 27 %, недоимки были отменены, воспоминания о несправедливости, кабале и нищете намертво отпечатались в сознании тех, кто поддержал смену государственного строя в 1917-м.+

«Накопительный» трюк 2001 года

Пожалуй, одной из немногих финансово-экономических операций последнего времени, сравнимых по эффективности решения бюджетных задач с отменой крепостного права, стала пенсионная реформа 2001 года, разработанная под началом Михаила Зурабова.+

В начале «нулевых» над страной дамокловым мечом висела необходимость выплаты в 2003 году долгов Парижскому клубу кредиторов в размере 17 млрд долларов. В те годы таких денег у государства не было, больше того, их просто негде было взять.+

И вот в декабре 2001 года Госдума принимает ряд «пенсионных» законов, по которым с 2002 года трудовые пенсии должны состоять из трёх компонентов: базовой, страховой и накопительной частей. Базовая часть должна выплачиваться за счёт средств федерального бюджета, страховая – за счёт обязательных пенсионных взносов, накопительная – также за счёт взносов, однако выплаты по ней, упрощённо, должны были начаться только по достижении работниками пенсионного возраста.+

В первоначальном варианте в накопительной системе участвовали занятые почти всех возрастов, ставка отчислений на накопления составляла 6 %, а в качестве финансового «аккумулятора» взносов не определившихся, где формировать накопительную пенсию – в государственном или частном секторе, был выбран непрозрачный государственный полубанкрот Внешэкономбанк (ВЭБ).+

Расчёт был нехитрым: учитывалась традиционная инертность населения, минимум сведений о проводимых пенсионных мероприятиях, запутанный порядок перехода из Пенсионного фонда России (ПФР) в негосударственные пенсионные фонды (НПФ), финансовая и организационная неспособность субъектов негосударственного пенсионного обеспечения заявить о себе в кратчайшие сроки. Добавим к этому внедрявшееся в тот период обязательное страхование автогражданской ответственности владельцев транспортных средств (ОСАГО), и картина станет более или менее полной.+

Понятно, что в тех условиях накопительная часть трудовых пенсий абсолютного большинства будущих пенсионеров «по умолчанию» оказалась в ВЭБе.+

В итоге в 2003 году 17 млрд долларов долга были выплачены, и сколько в тех деньгах было временно позаимствованных средств будущих пенсионеров – неизвестно. Интересно, как о решении той долговой проблемы высказался Президент России Владимир Путин: «Помните, сколько мы говорили в своё время, в 2002 году, о пике выплат по внешнему долгу в 2003-м, и даже часто пугали друг друга: как это отразится на жизни страны, сможет ли правительство справиться с социальными обязательствами перед населением? Мы выплатили 17 млрд долларов – страна этого даже не заметила».+

Позднее нефтеэкспортная выручка стала расти, и необходимость в дальнейшем использовании пенсионных накоплений отпала. С той поры власти упорно пытались ликвидировать обязательный накопительный компонент. Сначала от накопительной системы были отсечены занятые 1953–1966 годов рождения. Потом с 6 до 4 % на период 2005–2007 были снижены обязательные отчисления на накопительную часть. В 2008 году Зурабов безуспешно пытался убедить Госдуму отменить обязательные пенсионные накопления с последующей передачей средств на индивидуальные лицевые счета (ИЛС) в ПФР. А с 2013 года накопления регулярно замораживались, то есть оставались в ПФР без передачи в НПФ.