Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Здравствуйте!

Приветствуя вас, смею предположить, что мы с вами относимся к новому поколению граждан России, в крови которых гордость за великую историю, сила нашей веры, боль этих смутных времен.

В этом блоге вы сможете найти два направления моей деятельности:
Первое - научные исследования, создающие теоретическую базу для положительных изменений в экономике и социальной сфере.
Второе - экономическая публицистика, целью которой является простое и понятное объяснение своих взглядов на происходящее, предложение вариантов решения насущных социально-экономических проблем.

Считаю, что если есть что сказать, нужно говорить, а кто окажется прав - покажет "Время".

Collapse )

Может, не стоит?

Патриарх Кирилл предложил включить упоминание о боге в Конституцию России. «Если в гимне может быть "Богом хранимая родная земля", почему об этом не может быть сказано в нашей Конституции?» — сказал он.

Своим высказыванием Патриарх фактически поставил знак равенства между менталитетом нации и базовым правоустанавливающим документом. Эх, если бы все наши ментальные доминанты можно было отразить в Конституции! Начав с национальной идеи России – справедливости!

Бог с ней, со справедливостью, в конце концов не Конституция ее постулирует (точнее, не только она). О каком Боге говорил Патриарх, ведь Россия – многоконфессиональная страна? Полагаю, о христианском. Но вот незадача – абсолютное большинство жителей страны не знают его Имя. Как зовут Сына знают, Мать – тоже, а Бога-Отца как зовут?

Имя ему Саваоф. К слову, упоминание Саваофа попало под запрет только в XVII веке на Большом «раскольничьем» соборе в Москве в 1666-1667 годах. Хотя иконы Саваофа сохранились и по сию пору, а во многих российских местностях до сих пор действуют храмы Саваофа (один из них недалеко от Суздаля – поражает своей энергетикой). О Саваофе упоминали многие русские историки, ныне столпы русской исторической школы (не путать с норманнской), например, Герой соцтруда академик Борис Рыбаков.

Обзорный экскурс на этом не заканчивается. Речь не об атеистах или агностиках, нет. В современной России помимо монотеистов живет множество политеистов. Так, на прародине Патриарха в Мордовии (Его Святейшество имеет эрзянские корни) до сих пор существует эрзянская религия (национальная эрзянская вера) субэтноса мордвы эрзя. Эрзя в массе своей двоеверы (одновременно христиане и язычники), а исключительно национальную веру исповедуют менее 2% эрзян. К слову сказать, христианизация мордвы закончилась только в XVIII веке и носила насильственный характер. С этим как быть?

Вместо вишенки. В 2004 году президент Мордовии издал указ о присвоении неоязыческому общереспубликанскому молению «Раськень Озкс» во вторую субботу июля, наряду с Днем славянской письменности и культуры, государственного статуса и обеспечение его бюджетным финансированием.

Может, не стоит ворошить улей?

Первая из серии публикаций о русском Расколе и его ментальных последствиях

Раскол Русской православной церкви, возникший в ходе никонианских преобразований середины XVII века и переросший в многовековое мировоззренческое противостояние русской нации, ныне за давностью не актуализируется. В былые времена Раскол (именно так, с заглавной буквы ввиду огромной значимости этого общественного явления) замалчивался по причине опасения нанести имиджевый ущерб институту синодальной церкви, а также вследствие нежелания признавать колоссальный провал системы государственного управления, декларируемая преемственность которой в пояснении не нуждается.

Не станем и мы скрупулёзно ворошить прошлое, задача перед нами иная – проследить изменения в русском менталитете, произошедшие в ходе многовекового идеологического конфликта. Скажем лишь, что любое вероучение состоит из догматов (духовных истин) и заповедей (требований), разобраться в которых мы можем, погрузившись в религиозное просвещение, дающее представление о религиозных обрядах (внешней форме) и догматах (интеллектуальном, внутреннем содержании).

Истинность обрядов и догматов предстаёт перед нами в готовых, устоявшихся максимах, скрепляя вероисповедальный базис. Внешняя, обрядовая часть веры принципиально важна, поскольку долговременная незыблемость, неизменность религиозных церемоний служит парадным обоснованием духовной истинности. Религиозные тексты, структурирующие содержательную часть веры, напротив, интересуют нас существенно меньше. Это, так сказать, вводно-теоретическая часть. Теперь вводно-практическая.

В 988 году, когда Русь крестилась, народу, поклонявшемуся языческим богам, олицетворявшим внешние проявления божественной природы, были предложены христианские и снова – преимущественно внешние символы мировоззренческих и социокультурных начал европейской цивилизации. В XVI–XVII веках насущность церковной реформации, исходя из особенностей взаимодействия государства и церкви тех времён, проявлялась, во-первых, в назревшем укреплении царского абсолютизма через уменьшение влияния церкви. Во-вторых, в упадке русского просвещения, за которое также «отвечала» церковь. В-третьих, требовало большей системности подтверждение «исключительности» русского народа, обрамлённой эсхатологически, через призму представлений о конце света, искуплении и загробной жизни. Последнее стало особенно актуальным после падения в 1453 году Константинополя, османского порабощения Греции и других православных государств. Менталитет московитян наполнялся собственной исключительностью, обособленностью как от прочего православного мира, так и от носителей иных религиозных воззрений («два Рима падоша, а третий стоит, а четвёртому не быть»). По сути, речь шла не столько о защите государственности, – объективно говоря, в тот период она ещё полностью не сформировалась, – сколько о защите всего христианского начала, к тому же принадлежность к вере часто служила единственным отличием «своих» от «чужих».

Формальным поводом для церковной реформации стала необходимость скорейшего исправления богослужебных книг. На Руси в XVI–XVII веках собственных печатных изданий практически не было и церковные книги тиражировались в основном переписыванием вручную, что неизбежно приводило к ошибкам и недописям. Рукописная порча церковной литературы в силу малограмотности и «ремесленничества» немногих знавших письмо была поставлена на поток, поскольку «промысловики» были материально заинтересованы сдать как можно больше «продукции».

Помимо этого, за то время, пока русская церковь существовала изолированно от остального православного мира, написание слов и словосочетаний в текстах, естественно, менялось. Книги можно было унифицировать, к примеру, сличением русских православных сборников с греческими. Но вряд ли греческие книги к тому времени были эталонными, особенно если вспомнить, что Константинополь пал ещё в 1453 году, греки уже несколько веков жили под османским владычеством, а православные книги, как правило, печатались в католических типографиях. Нужны были свои справщики.


Фальстарт на новый лад

К началу 1650-х годов, на фоне укрепления русской государственности и царского абсолютизма, вопрос о наведении нормативного порядка в русском православии стал безотлагательным. Элиты разделились: одни выступали за реформирование на основе отеческих преданий и постановлений Стоглавого собора 1551 года, другие, включая царя Алексея Михайловича, настаивали на преобразованиях по новым греческим нормам, отождествляя их с древнецерковным идеалом.

Вопреки здравому смыслу, предопределявшему аккуратный, последовательный характер изменений, как это случилось несколькими десятилетиями ранее в украинской церкви при митрополите Петре Могиле (1597–1647), русская церковная реконструкция началась с фальстарта (англ. falsestart – «неправильное начало»). Новоявленный (с 1652 года) патриарх Никон рубанул с плеча: в конце февраля 1653 года владыка разослал по храмам выпущенную без предварительного соборного обсуждения «память» (указ), по которой всем православным предписывалось начать не ожидаемую сверку книг, а… исполнять прежние обряды на новый лад.

В дальнейшем именно 1653 год мы будем считать датой начала Раскола, пусть у историков имеются другие не менее обоснованные мнения. Вот как выглядели три ключевых изменения церковных обрядов:

1. Замена при крестном знамении двоеперстия троеперстием.

Пожалуй, самое значимое нововведение, не имеющее никакого отношения к книгоисправлению. В двоеперстном знамении два протянутых перста означают две природы Христа (божественную и человеческую), а пятый, четвёртый и первый, сложенные в щепоть у ладони, означают Троицу. Введя троеперстие, только Троицу, Никон пренебрегал другим догматом, забывая о Христе. К слову, во времена раннего христианства крестились одним пальцем или всеми пятью, с конца IX века в Византии употреблялось двуперстие, в последней четверти XII века у греков вошло в обиход троеперстие.

2. Смена церковных крестов.

Ещё одно крайне «актуальное» для книжной справы нововведение. Трисоставный шести- или восьмиконечный крест на церквях заменялся двусоставным четырёхконечным «латинским крыжом». Крест по старым догматам символизирует троичность, к тому же, по священному преданию, голгофский крест был из трёх дерев – кипариса, певга (иглистого смолистого дерева, похожего на сосну) и кедра. Четырёхконечный крест на Руси был также почитаем, но как заместительное обозначение истинного креста. Восьмиконечные кресты начали возвращаться на новообрядческие церкви лишь с конца XIX века.

3. Нарушение порядка движения при церковных службах и таинствах.

Вот уж исправление так исправление! Во время крестных ходов, таинств крещения или венчания предписывалось ходить против солнца, тогда как по церковному преданию полагалось двигаться по солнцу (посолонь). Кстати, движение против солнца практиковалось в ряде распространённых в те времена магических культов: выходит, «реформаторы» поддержали языческие пережитки, против которых же и боролись.


«Пытали и жгли огнём накрепко»

И конечно, грянуло массовое исправление церковных книг. Собственно, книги правились и при предшественниках Никона, но сплошной характер это явление приобрело именно с никонианской реформацией. Были ли устранены их недостатки? Естественно, нет: одни расхождения закреплялись, другие редактировались по ранее неверно исправленным рукописям, третьи возникали вследствие невнимательности справщиков. Часто одни и те же тома, переписанные в разное время, отличались друг от друга. Тогда же началось постепенное вытеснение классической русской иконы «религиозными картинками», «итальянщиной».

Неудивительно, что народ никонианскую ересь не воспринял (не станем забывать о внешней, обрядовой стороне веры, привлекавшей мирян). Это было неслыханно: в стране, где вроде бы и священность самодержца налицо, и единение перед потенциальным внешним врагом присутствует, и церковь на главенствующем месте, – а тёмный люд восстаёт. Как писал позднее историк Александр Пругавин, «при самом появлении Раскола власть захотела покончить с ним крутыми, суровыми мерами. И вот кровь полилась рекой. Все первые вожаки и предводители Раскола умерли на плахе, сгорели в срубах, исчахли в заточениях. Беспощадные пытки, бесчисленные, мучительные казни следуют длинным, беспрерывным рядом. Раскольников ссылали, заточали в тюрьмы, казематы и монастыри, «пытали и жгли огнём накрепко», секли плетьми «нещадно», рвали ноздри, вырезывали языки, рубили головы на плахах, клещами ломали ребра, кидали в деревянные клетки и, завалив там соломою, сожигали, голых обливали холодною водой и замораживали, вешали, сажали на кол, четвертовали, выматывали жилы… словом, всё, что только могло изобрести человеческое зверство для устрашения, паники и террора, – всё было пущено в ход».

Всё это не оставляет сомнений в том, что во главе реформации стояла отнюдь не церковь, а государство.


Великое переселение

Оценим охват репрессий, внутренней и внешней миграции и, конечно, человеческих потерь, вызванных Расколом. Сначала о Великом переселении, о людях, не согласившихся с навязываемыми «новинами» и к концу XVII века осознавших, что государство будет насаждать церковные изменения огнём и мечом. Нужно было бежать, но куда?

Основных направлений было три: Сибирь, Поволжье, Урал. Находились смельчаки, уходившие в чужеземные страны, причём таких, как вы сейчас узнаете, было немало.

Сибирь. В 1678–1719 годах наибольший прирост населения случился в Сибири. Тогда, при среднегодовом приросте населения в целом по России в 0,78%, в Сибири был зафиксирован наивысший показатель – 2,19%, после чего удельный вес «сибирского» привеса на протяжении полутора веков снижался. Скажете, виной тому освоение Сибири? Соглашусь, но по-настоящему разработка «сибирской кладовой» началась много позже, после 1867 года, с началом централизованной промышленной, инфраструктурной, а также переселенческой политики царских властей. Не факт, конечно, что столь большой приток переселенцев случился исключительно благодаря старообрядцам, но то, что доля раскольников была значительной – несомненно.

Среднее Поволжье. Второе место в период 1678–1719 годов с результатом 1,84% (напомню, среднегодовой национальный прирост – 0,78%) поделили Среднее и Нижнее Поволжье с Южным Приуральем. В Поволжье многочисленные раскольничьи колонии возникали и быстро развивались в заволжских степях, по Иргизу, притоку Волги, протекающему по территориям современных Самарской и Саратовской областей. В начале XVIII века часть старообрядцев образовывала на Иргизе целые города с мужскими, женскими монастырями, монашескими скитами и мирскими починками.

Позднее власть, охолонув, относилась к иргизским раскольникам (но не к другим) снисходительно: в частности, Екатерина II освободила иргизских иноков от рекрутской повинности и жаловала из казны средства на восстановление сгоравших монастырей, а Александр I закрепил за иргизскими монастырями право владения их землями. Кстати, по легенде, Емельян Пугачёв получил благословение на восстание именно в иргизском скиту у старца Филарета. Иргизская колония была ликвидирована только в середине 1840-х годов по указанию Николая I.

Северное Приуралье. Северное и Центральное Приуралье не сразу, а только в 1719–1782 и 1782–1857 годах начало показывать стабильно высокие миграционные результаты. Если в 1678–1719 годах прирост переселенцев составил всего 0,26%, то в течение двух последующих периодов – в четыре с половиной раза выше, соответственно 1,14 и 1,16% (по России в среднем в те периоды – 1,3%, в основном за счёт Новороссии).

Почему исход людей в те края случился несколькими десятилетиями позднее? Объяснением может быть такая гипотеза: значительная часть старообрядцев нечернозёмного Центра и Северо-Запада, по мере распространения никонианства и связанных с ним репрессий, уходила либо дальше на труднодоступный в то время Север, либо как раз в Северное Приуралье и дальше в Сибирь. Тот некогда популярный речной маршрут и поныне известен местным краеведам и туристам: от Вологды до Великого Устюга можно добраться по реке Сухоне, там она соединяется с Югом, а дальше – Северная Двина, в которую впадает Вычегда (на стрелке этих рек стоит город Котлас). Далее по Вычегде мимо Сольвычегодска, Яренска, Усть-Сысольска (Сыктывкара), а после по другим рекам и волоком можно добраться до Урала и выйти к Сибири.

Индустриальный горнозаводской Урал принимал старообрядцев с распростёртыми объятиями. Истинная причина была прозаической – у беглецов не было документов. Иван Демидов давал работу не только старо-

обрядцам, но и всем другим беглецам (рекрутам, военнопленным и прочим людям без «пачпортов»), за которых горнозаводчик не платил в казну ни копейки.

Великое переселение происходило не только в другие регионы страны, но и за её пределы: в Польшу, Швецию, Пруссию, Турцию и даже в Китай. Только в Литве и Польше при императрице Елизавете Петровне (1709–1761) число беглецов, по одним сведениям, доходило до миллиона, по другим составляло не менее 1,5 млн, и это только мужского пола. При этом «дипломатические переговоры и требования, чтобы Польша не принимала русских беглецов и выдавала их русскому правительству» обыкновенно заканчивались советами отменить гонения на старообрядцев внутри России.


Жертвы раскола

Теперь о жертвах государственного геноцида. В 1646–1678 годах прирост населения страны в границах 1646 года составил 37,1%. Однако в последующие, сопоставимые по хронологии периоды демографически страна прирастала в первую очередь за счёт жителей присоединённых территорий. Если хронологически экстраполировать прирост населения, достигнутый в период 1646–1678 годов (32 хронологических года), на последующий временной этап 1678–1719 годов (41 календарный год), то численность населения России к 1719 году могла бы составить не 15,6 млн, а 17,8 млн человек. А в границах 1646 года – не 12 млн, а 14,2 млн человек.

Таким образом, в 1678–1719 годах общее число жертв Раскола – казнённых, замученных, умерших, неродившихся – составило 2,2 млн человек, или 14,1% населения России в 1719 году.

Ах да, войны. Число погибших в ратных сражениях было невелико: например, за всю более чем двадцатилетнюю Северную войну Россия, по разным оценкам, потеряла порядка 75 тыс. человек, то есть чуть более 3,5 тыс. человек ежегодно.


1/7 населения страны

Актуален вопрос об общей численности раскольников уже в середине XIX века. Здесь мы сталкиваемся с огромным чис-

лом приписок или, наоборот, недописей. Например, историк Павел Мельников, отталкиваясь от аналитики царского МВД середины XIX века, свидетельствовал: «В Нижегородской, по официальному показанию губернатора, было 20 246 раскольников обоего пола. По исследованиям статистической экспедиции их оказалось 172 500. В Костромской официально показывалось 19 870 раскольников… насчитали 105 572. В Ярославской официально показывалось 7454 раскольника, по исследованию статистической экспедиции оказалось 278 417. Таким образом, оказалось в Костромской губернии раскольников в пять раз более, в Нижегородской в восемь с половиной раз, а в Ярославской в тридцать семь раз (здесь и далее курсив оригинала. – Авт.)… Оказалось, что официальная цифра по трём губерниям, взятым вместе уменьшена в одиннадцать раз».

Всего же, по подсчётам Мельникова, общее число раскольников в России составляло в 1859 году от 9 до 10 млн (общая численность населения страны в 1858-м – 74 млн человек). Историк Иосиф Каблиц (псевдоним – И. Юзов) выводил куда большие значения: от 13 до 14 млн, хотя в реальности цифры наверняка были ещё выше – многочисленные адепты тайных старообрядческих сект никаким подсчётам не поддавались.

Сергей Зеньковский, опираясь на анализ всё той же статистики царского МВД, подсчитал, что «в 1855 году от 20 до 30 процентов всех великороссов было идеологически и религиозно ближе к Расколу, чем к синодальной версии русского православия». Иными словами, в 1858 году, через два столетия после Раскола, доля старообрядцев в России составляла до 30% всех православных, а в отдельных регионах, например в треугольнике между Пермью, Тобольском и Челябинском с центром в Екатеринбурге, число раскольников доходило до 70% от всего населения.

С той поры много воды утекло – казалось бы, о каком Расколе нынче можно говорить? В части религии, веры – безусловно, да: нынешние старообрядцы (поповцы, беспоповцы, различные толки и согласия) выглядят скорее маргиналами, чем общественно заметной стратой. Раскол важен другим – за сотни лет он внёс существенные изменения в русский национальный характер: встроенную конфликтность в отношениях с государством, с «враждебными» частями социума, с собственным мини-окружением, не говоря уже о внешней геополитической среде.

Раскол – это отвлечение общественной дискуссии от ключевых проблем развития страны с полемикой по второстепенным для нации вопросам. Раскол – это основанное на стремлении к справедливости трудолюбие с неприхотливостью и бережливостью, тщетно изводимое из национального характера при помощи либеральной атомизации. Раскол – это привычное поклонение «просвещённому» авторитаризму как идеальной конструкции русского государственного устройства. Раскол – это многое-многое другое, о чём (и в первую очередь о главных действующих лицах крупнейшей социальной катастрофы в истории России) мы поговорим в следующих номерах газеты «Совершенно секретно». Естественно, сквозь призму современности.

Много ли грехов на церкви

Призыв запретить аборты, совпавший с правительственной оптимизацией бюджетных расходов (пусть эта операция финансируется за счет ОМС), вновь подтвердил неоднозначную, внятно не артикулируемую обществом репутацию православной церкви. Эта заметка не об абортах (они в предлагаемой конфигурации — частный случай), а об отношениях государства, церкви и общества, где православная церковь нанесла стране едва ли меньший вред, чем эпидемии или войны.

В нашем социуме бытует ошибочное представление о независимости РПЦ от государства, как это принято, например, у католиков или протестантов. Это не так. Самим появлением на Руси православия мы обязаны князю Владимиру — на тот момент высшему руководителю русского государства. Было бы нелепым, если бы великий князь принялся создавать церковный институт, неподконтрольный его влиянию. Так что православие на Руси изначально было государственной религией.

В католическом мире точки над «i» уже в тот период были практически расставлены: в ходе «папских революций» VI и XI веков в Европе оказался нормативно закреплен примат церковного над светским. Сначала был сужен порядок наследственного перехода прав собственности: церковь провозгласила себя главным наследником личного имущества паствы. А затем, когда церковная собственность начала прирастать бешеными темпами (и во многом с целью защиты церковных богатств), «Бог был поставлен выше кесаря»: ключевым аргументом была выбрана угроза отлучения.

Положительным внешним эффектом «папских революций» стало активное участие католической церкви в мирской жизни: церковь создала административные, правовые и, что важно, надгосударственные атрибуты нового устройства и даже смогла изменить прежде подозрительно-неодобрительное отношение масс к рынку, ростовщикам и торговцам.

На Руси конфликта «должного с сущим» не было и быть не могло. Страна долгое время, включая монголо-татарское нашествие, жила по принципу «одно государство — одна религия», а после насильственного перехода других православных государств под османское иго и падения в 1453 г. Константинополя Московия фактически осталась единственным свободным центром православия, «третьим Римом». Назначать же своих иерархов русские князья без оглядки на Царьград взяли за правило еще в 1448 г., во многом после согласия Византии на сближение с католическим Римом и подписания Флорентийской унии 1439 г. (Византийцы понадеялись, что латиняне спасут их от турок, но, как оказалось, зря.)

Здесь, к слову, корни ментальной враждебности русского народа к инородцам, восприятия России как осажденной крепости и, конечно, непоколебимой уверенности в собственной индивидуальной и коллективной исключительности.

Все бы ничего, в конце концов, мировоззренческие и религиозные конструкции, подобные нашей, и по сию пору существуют в разных уголках света, если бы не раскол середины XVII века. Тогда государство в лице царя Алексея Михайловича и церковь силами патриарха Никона вместо того, чтобы последовательно устранять актуальнейшую для той поры проблему разночтений в церковных книгах (нечто подобное за несколько десятилетий до этого было сделано Петром Могилой на Украине, отношение к которой, впрочем, уже тогда было подозрительным), рубануло с плеча.

В 1653 г. Никон без соборного одобрения выпустил «Память», по которой русские отныне должны креститься не двуперстно, а трехперстно, восьмиконечные кресты заменялись четырехконечными «латинскими», а отправление многих церковных обрядов объявлялось неправильным. И, конечно, началась массовая рукописная церковная «справа», внесшая еще большую сумятицу в ключевые православные догматы. В 1658 г., когда Никон самовольно отстранился от дел, реформацию возглавил лично царь, доведя ее, потакая греческим и прочим православным советчикам с «оккупированных территорий», до логического завершения на Большом московском соборе 1666–1667 гг.

Сказать, что русский народ не понял мировоззренческого слома, — значит, ничего не сказать. До половины населения страны отказалось подчиняться новым обрядам, и началась самое массовое великое переселение в русской истории — как внутреннее (на Север, Урал, в Сибирь), так и внешнее (в Литву, Белоруссию, Турцию и даже в Китай). Раскол сопровождался массовыми самосожжениями (гарями): народ, не в силах противостоять военно-государственной машине, насаждавшей чуждые догматы и обряды, предпочитал сжигаться, но не изменять вере. К слову, выступить против царя (помазанника Божия) для русского человека означало восстать против Всевышнего.

Силовое насаждение новых обрядов сопровождалось действиями «в рамках правового поля»: по Соборному уложению 1649 г. богохульникам (а раскольники считались вероотступниками) полагалась смертная казнь через сожжение независимо от того, повинятся те или нет. Выдающийся представитель старообрядчества протопоп Аввакум был сожжен в срубе. С другими «иконами» старообрядчества государство и церковь обошлись не менее изощренно: боярыню Феодосию Морозову уморили голодом в земляной тюрьме, а полуживых соловецких иноков после взятия монастыря в январе 1676 г. сбросили в осушенный ров и пустили в него воду.

В гарях не обошлось без присущей нам и поныне эсхатологии (учении о конце света), сулившей непокорившимся чудесное воскрешение. Эта черта русского характера в дальнейшем проявлялась в беспримерных самопожертвованиях во времена многочисленных войн, согревала души отчаянных защитников крепостей и городов, стала главной причиной оглушительной популярности во всем русском мире акции «Бессмертный полк». Наши предки-герои воскресли и каждый год победно шествуют вместе с нами, ведь так же?..

В 1678–1719 гг. общее число жертв раскола — казненных, замученных, самоистребившихся, умерших в дороге, неродившихся — без военных потерь, в мирное, замечу, время, составило 2,2 млн человек, или более 12% населения страны. Больше того, весь XVIII век численность населения, если сравнивать с границами 1646 г. (статистически доказанный факт), прирастала преимущественно за счет присоединения новых земель и их жителей.

Раскол породил массовую коррупцию: 15 мая 1722 г. вышел синодский закон «О распоряжениях по обращению раскольников к православной церкве» (церковь к тому времени закономерно стала юридической частью государства). Пункт 22 закона предписывал брать с неисповедовавшихся раскольников двойной оклад, а поскольку не все в России были «идейные» и соглашались платить вдвое, регулярные взятки служителям культа за справки, что якобы был на исповеди, стали обычным делом. Справки выдавались даже заочно, только плата за них была выше. По свидетельствам тех лет, священники истово сражались за приходы, богатые «незаписными» раскольниками…

Какой была численность старообрядцев в дореволюционной России? По разным оценкам, их доля в середине XIX в. составляла более 20% населения, или до 30% всех православных, а в отдельных регионах, например на Урале или русском Севере, число раскольников доходило до 60–70%.

Стоит ли удивляться массовому «помешательству» наших предков, в Октябрьскую революцию уничтожавших чуждые им (точнее сказать, оскверненные никонианами) храмы? Варварству, случившемуся уже после издания капитуляционного положения Комитета министров от 17 апреля 1905 г. «Об укреплении начал веротерпимости», которым на волне первой русской революции отменялись все гонения старообрядцев и лиц иных вероисповеданий? К чему лукавить: собственно, тот же Октябрь 1917-го был частично «привезен» выдающимися предпринимателями и меценатами старой веры.

В современном обществе говорить о сколь-нибудь существенной доле раскольников, естественно, не приходится. Революции, Первая мировая и Великая Отечественная войны, в которых старообрядцы демонстрировали чудеса героизма (Родина, как и мать, для каждого русского — святое), позднесоветское крушение семейных ценностей и гайдаровская социальная атомизация перемололи страну, сделали свое черное дело. Значит ли это, что о расколе, намертво отпечатавшемся в национальном характере, можно забыть? Нет, не значит: разве не сталкивались мы и наши родственники с вроде бы самыми обычными людьми, в то же время отличавшимися аккуратностью, умеренностью, трудолюбием, упорством, стремлением к солидарности и справедливости, даже не подозревая, что имеем дело с потомками старообрядцев? Поскреби русского — найдешь не татарина, а раскольника.

Долговременный общественный мировоззренческий конфликт прочно осел в наших головах, распространился в качестве одной из иррациональных доминант недоверия к государству и церкви, вылился в отторжение нынешнего института священнослужительства, особенно на фоне регулярных скандалов со святыми отцами. Пожалуй, любой верующий хоть раз да и слышал приговор церкви: «мне посредники в отношениях с Богом не нужны».

Раскол и, говоря шире, недооценка русского менталитета когда-то стреножили общественную дискуссию о путях развития страны, потом проявились в факторах, приведших к неудачным реформам (той же столыпинской или гайдаровской), а после отразились в многочисленных социальных пожарах, потушить которые власть до сих пор не в силах. «Мы не знаем общества, в котором живем и трудимся», — так, кажется, когда-то сказал Андропов?..

Сделала ли церковь хоть что-нибудь для устранения унаследованных обществом, в том числе по ее вине противоречий? Вряд ли. Причем речь не о покаянии, не надо смешить, а о новом, современном прочтении православия. О том, чтобы достучаться не до президента или правительства, а до каждого безымянного человека, до каждой семьи, каждого дома. И не с нравоучениями или запретами, а с утешением, советом и помощью.

А тут еще аборты, лично мое отношение к которым в целом отрицательное. Но я как человек, носящий православный крестик, сильно сомневаюсь, что нынешняя церковь имеет право говорить и от моего имени, и от имени моего народа.